Это заняло пятнадцать адских минут. Дарина плакала всё это время. Пот стекал по её спине под тёплой курткой, несмотря на мороз. Она кричала: «Давай! Ещё немного!», обращаясь к себе, к волчице, к Богу, к Матвею. Мышцы горели огнём от перенапряжения, но она отказывалась сдаваться. Когда ей наконец удалось затолкать тяжёлое тело на заднее сиденье рядом с малышами, Дарина без сил рухнула за руль.
Её руки тряслись так сильно, что она едва смогла переключить передачу. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, она увидела, как волчица с трудом повернула голову к своим детям. Её сухой язык слабо лизнул их мокрую шерсть. Потом глаза животного закатились, проигрывая битву за сознание.
Дарина резко ударила по газам. Она не развернулась в сторону Львова. Она поехала вперёд, спускаясь с перевала, в направлении Стрыя. До ближайшей круглосуточной ветеринарной клиники оставалось сорок минут бешеной езды.
Сквозь слепящую карпатскую метель она неслась так, будто от этого зависела судьба всего мира. Слёзы без остановки катились по её лицу, пока она лихорадочно, словно молитву, шептала в темноту салона: «Держитесь. Пожалуйста, только держитесь. Не уходите. Не оставляйте меня». Дарина и сама до конца не понимала, к кому именно обращается в эти минуты — к полумёртвой волчице на заднем сиденье, к призраку своего Матвея или к собственной, разбитой вдребезги душе. Дворники внедорожника вели неровный бой со снегом, который валил так густо, будто небо решило навсегда похоронить под ним эту трассу.
Дважды машину опасно заносило на коварном чёрном льду, но Дарина не отпускала педаль газа. Одной рукой она до побелевших костяшек вцепилась в руль, а её взгляд каждые десять секунд нервно метался к зеркалу заднего вида — проверить, поднимается ли ещё грудная клетка хищницы. Волчата перестали дрожать. Это могло означать, что тепло от печки наконец начало действовать, а могло — что они стремительно приближаются к концу. Стиснув зубы, Дарина вдавила педаль ближе к полу.
В эту минуту её мозг безжалостно атаковали воспоминания. Она снова почувствовала то фантомное прикосновение — как маленькая, тёплая ручка сына вдруг становится безвольной и холодной в её ладони. Снова услышала этот ритмичный писк кардиомонитора, который внезапно обрывается и превращается в бесконечный, ровный и самый страшный на свете звук. Она вспомнила мужа, стоявшего в углу реанимационной палаты, закрыв лицо руками, не в силах взглянуть на неё, потому что взгляд на жену означал бы признание этой невыносимой правды.
Все эти три года Дарина искренне верила, что не заслуживает счастья. Она убедила себя, что не имеет права на покой или прощение. Но где-то там, в течение последнего часа, когда она тащила умирающее животное сквозь сугробы на месте своего самого страшного ночного кошмара, внутри неё произошёл тектонический сдвиг. Она ещё не могла этого объяснить, но с абсолютной ясностью осознавала: если эти волки сегодня погибнут, тот последний тусклый свет, что ещё едва тлел в её душе, погаснет вместе с ними. Навсегда.
Богдан Тарасович как раз собирался закрывать смену в круглосуточной ветеринарной клинике Стрыя, когда пронзительный визг тормозов разрезал тишину заснеженной парковки. На часах было без четверти восемь вечера — мёртвое время для вторника. Врач с удивлением наблюдал через окно, как из залепленного снегом внедорожника выскочила женщина и отчаянно закричала:
— Помогите! Мне срочно нужна помощь!
Когда ветеринар рванул на себя заднюю дверцу её машины, он застыл на месте. Взрослая карпатская волчица и двое крошечных детёнышей. Все трое находились в состоянии глубокого, критического переохлаждения.
— Вы же понимаете, что я обязан сообщить об этом в экоинспекцию и лесничество? — быстро произнёс он, уже бегом направляясь внутрь за жёсткими носилками.
— Я знаю! — крикнула Дарина в ответ, помогая ему вытаскивать тяжёлое тело животного. — Но сначала вытащите их с того света!
Следующие четыре часа Богдан Тарасович работал с сосредоточенностью военного хирурга. Температура тела матери-волчицы упала до критических 32 градусов по Цельсию, хотя норма должна была быть около 38. Она страдала от сильного обезвоживания и острого истощения. Казалось, она не ела как минимум неделю. Каждая капля питательных веществ в её организме была отдана на выработку молока для малышей. Врач немедленно подключил капельницы, обложил животное специальными термогрелками и закрепил датчики кардиомонитора.
Волчата тоже были на грани. У меньшего — хрупкого, светло-серого малыша — уже проявлялись первые тревожные признаки пневмонии.
Дарина категорически отказалась покидать смотровую. Она сидела прямо на кафельном полу в углу, обхватив руками колени, и неотрывно смотрела на то, как поднимаются и опускаются их бока. Когда тело волчицы вдруг свело мощной судорогой — жестоким спазмом, которым организм боролся с гипотермическим шоком, — Дарина вскрикнула и схватила ветеринара за рукав халата.
— Сделайте что-нибудь! Пожалуйста!
— Я делаю всё возможное! — резко ответил он, вводя очередную дозу препаратов и повышая температуру нагревательных матов.
За пятнадцать лет своей практики он спас сотни животных, но ещё никогда не видел, чтобы обычный человек с такой отчаянной яростью боролся за жизнь диких хищников, которых нашёл всего пару часов назад.
В половине двенадцатого ночи линия на кардиомониторе волчицы наконец выровнялась в стабильный, спокойный ритм. Через сорок пять минут волчата перестали дрожать в инкубаторе. А в час ночи хищница открыла глаза. Её взгляд сначала упал на Дарину. Потом она перевела глаза на своих детей, мирно спавших в тепле. И только после этого снова закрыла глаза. Но на этот раз напряжение исчезло. Это была не смерть, это был глубокий, целительный сон.
Богдан Тарасович, тяжело выдохнув, сполз по стене и сел на пол рядом с Дариной. Они оба были совершенно измотаны.
— Завтра утром приедут специалисты из центра реабилитации диких животных, — тихо сказал он, глядя в пустоту. — Они заберут их. Вы спасли их, Дарина, это чудо. Но вы же понимаете, что оставить их себе вы не сможете?
Женщина неотрывно смотрела на спящую волчицу.
— Мне просто нужно было, чтобы они жили.
— Почему вы это сделали? — мягко спросил врач. — Волки на обочине зимней трассы… Девяносто девять процентов людей просто проехали бы мимо, нажав на газ.
Дарина долго молчала. Тишину в кабинете нарушало только ровное гудение медицинских приборов. Потом, не отрывая взгляда от клетки, она едва слышно произнесла:
— Мой сын погиб на том самом повороте. Три года назад. Ровно в этот день. Я была за рулём.
Богдан Тарасович опустил глаза. Для таких признаний просто не существовало правильных слов.
— Его я спасти не смогла, — голос Дарины сломался на последнем слове, превратившись в болезненный шёпот. — Но этих… их я могла спасти.