— Не мог там больше оставаться, Вика, — тихо и хрипло ответил я. Я показательно опустил плечи, ссутулился, будто под тяжестью невыносимой, сокрушительной усталости. — Во время разминирования одного старого промышленного объекта на востоке произошла серьёзная авария. Был выброс неизвестного вещества. Я надышался чрезвычайно токсичными испарениями от остатков химикатов.
Я сделал тяжёлую, театральную паузу, слегка опершись рукой о прохладную стену и изображая, будто мне очень больно делать каждый вдох.
— Это спровоцировало редкое и очень агрессивное заболевание лёгких. Начался сильный воспалительный процесс, который буквально разъедает ткани изнутри. Врачи в центральном госпитале были со мной абсолютно откровенны, не скрывали правды: мне осталось жить максимум восемь месяцев. Процесс необратим. Медицина бессильна.
Едва эта жуткая, чёрная ложь сорвалась с моих губ, я начал наблюдать за семьёй жены с внимательностью профессионального снайпера. На какую-то микроскопическую долю секунды я уловил едва заметную, но совершенно реальную волну огромного облегчения, прокатившуюся по их лицам. Их напряжённые, как струны, мышцы мгновенно расслабились. Виктория тут же изменилась в лице, её глаза забегали, и она быстро натянула на себя маску глубокой, трагической скорби.
— Боже мой… Тёма, любимый мой, какой ужас! Это так несправедливо! За что нам это?! — тонким, надломленным голосом запричитала жена. Она театрально закрыла лицо ладонями и наконец подошла ближе, осторожно обняв меня за плечи. Но я чувствовал, что её тело остаётся холодным, напряжённым и отстранённым. В её объятиях не было любви — только сухой расчёт.
— Но ведь… сынок… государство… оно же должно как-то поддержать семью военного в случае… ну, самого худшего исхода? — тут же вмешалась тёща Тамара Васильевна, не выдержав даже минуты тишины. Её глаза хищно блеснули, а голос стал слишком уж участливым. Она подошла ближе и начала показательно, с притворной нежностью гладить меня по спине. — Я имею в виду… те самые пятнадцать миллионов гривен компенсации семьям, о которых сейчас везде пишут и говорят…
— Да, Тамара Васильевна, — медленно кивнул я, глядя прямо в её бездонные, жадные глаза. — В случае моей гибели от последствий службы ближайшие родственники, то есть Вика как моя законная жена, получат полную финансовую компенсацию от государства. Все пятнадцать миллионов.
От её фальшивых прикосновений к горлу подступала горькая тошнота. Их лицемерие было настолько густым, что его можно было резать ножом. Но я уже чётко понимал, что это только начало нашей партии. Я только что бросил им идеальную, окровавленную наживку, и эти тыловые хищники проглотили её целиком, даже не поперхнувшись.
В ту же ночь под предлогом чрезвычайной заботы о моём подорванном здоровье меня официально отселили в гостевую комнату на первом этаже. Виктория обставила это с филигранной, почти театральной заботой, достойной кинематографических наград. Она ласково объяснила, что моему «поражённому токсичными химикатами организму» нужен абсолютный покой, полная тишина и постоянный приток свежего воздуха из приоткрытого окна. К тому же, по её словам, она часто ворочается во сне и боится случайно причинить мне боль. Я молча согласился. Погасив настольную лампу, я лёг на прохладные, свежие простыни, закрыл глаза и начал размеренно, глубоко дышать, идеально изображая крепкий сон измученного человека.
Но сон даже не приближался ко мне. Темнота комнаты казалась густой и тяжёлой, словно вода. Из просторной кухни, расположенной дальше по длинному коридору, начали доноситься приглушённые, но крайне эмоциональные голоса. Там, за плотно закрытой массивной дубовой дверью, происходило настоящее тайное семейное совещание. Его полноправными участниками были моя единственная любимая жена Виктория, её безработный брат Максим и мои новоиспечённые «заботливые» тесть и тёща. Я бесшумно поднялся с кровати, чувствуя босыми ногами холодный паркет, подкрался к двери кухни и, затаив дыхание, прижался ухом к лакированному дереву.
— Вы только вдумайтесь в эти цифры… Когда он… ну, вы понимаете, когда всё закончится… мы гарантированно получим пятнадцать миллионов от государства! Плюс этот роскошный коттедж полностью, до последнего квадратного метра, перейдёт тебе, Викусику, как законной, единственной жене, — восторженно, чуть ли не повизгивая от удовольствия, шептала тёща Тамара Васильевна. Её голос дрожал от неудержимой, животной жадности. В тишине дома отчётливо прозвенел мелодичный звон хрустальных бокалов. Они наливали дорогое вино. Они праздновали мой смертный приговор.
— Наконец-то! Боже, я наконец смогу запустить свой собственный бизнес-проект и бросить ту рабскую работу на дядю, за которую платят копейки! — радостно, с юношеским пылом подхватил Максим. — Вика, ты же отсыплешь родному брату немного стартового капитала из тех денег? Я уже присмотрел себе новенький элитный внедорожник в автосалоне на Столичном. Надо же нам теперь соответствовать новому статусу!
— Конечно, Макс, не волнуйся. У нас у всех начнётся совсем другая жизнь. Я сразу поеду в Милан на нормальный шопинг, сделаю полный дизайнерский ремонт в этом доме, поменяю тут всё, чтобы ничего о нём не напоминало… Но нам всем придётся потерпеть эти ужасные восемь месяцев. Мы должны идеально играть в заботливую семью, чтобы ни один сосед или врач ничего не заподозрил, — послышался холодный, абсолютно деловой и спокойный голос моей жены. От этого тона, которым женщина моей жизни буднично обсуждала мои будущие похороны и цвет новых обоев, у меня по спине пробежал ледяной мороз.
— Кстати, насчёт денег… Нам совершенно не обязательно ждать так долго, чтобы начать жить по-человечески, — вдруг вмешался тесть Григорий. Он хитро понизил голос до заговорщицкого шёпота, от которого веяло опасностью. — У меня есть выход на очень серьёзных людей в нашем городе. Они могут дать нам крупный заём наличными прямо сейчас, без лишней бюрократии. Под залог его будущих «посмертных» государственных выплат.