На мой громкий голос из кухни тут же выскочили тесть Богдан Николаевич и тёща Екатерина Петровна, которые ещё секунду назад громко смеялись. За их спинами, мрачно моргая заспанными глазами и жуя кусок балыка, выглянул родной брат Алины — тридцатилетний бездельник Денис, который никогда в жизни не работал больше двух месяцев на одном месте. Лица всей этой «дружной» семьи за одно мгновение стали белее стерильной больничной простыни. В просторном коридоре моего собственного дома воцарилась такая густая, токсичная и вязкая тишина, что я отчётливо слышал собственное тяжёлое сердцебиение и приглушённое рычание Скифа.
Я растерянно стоял посреди холла, неловко держа эту несчастную праздничную корзину. Я переводил взгляд с одного побледневшего лица на другое, мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Почему они смотрят на меня, как на восставшего из могилы мертвеца? Где слёзы радости? Где объятия?
И именно в ту роковую секунду, вместо традиционного ответа на праздничное приветствие, с уст моей любимой, законной жены слетело то, что навсегда, бесповоротно раскололо мою жизнь надвое и убило все иллюзии.
— Ты что… ВЫЖИЛ?! — хрипло, будто задыхаясь, выдавила из себя Алина. Её голос сорвался на жалкий писк.
В этом коротком вопросе не было ни капли шока от приятной неожиданности. Не было радости, которая просто не успела проявиться. Там был только чистый, парализующий, ледяной ужас. И… бездонное, чёрное, тяжёлое разочарование. Разочарование от того, что я стою здесь, дышу и занимаю пространство.
Моя рука дрогнула. Я медленно, будто в замедленной съёмке, опустил тяжёлую корзину на дубовую тумбочку у зеркала. Яснее ясного я увидел в их широко раскрытых, перепуганных зрачках всю страшную, уродливую правду, от которой хотелось выть. Они совсем не ждали моего возвращения. Они ждали официальное свидетельство о моей смерти. Алина манипуляциями вытолкала меня на фронт, в самое опасное подразделение сапёров, вовсе не из-за своего внезапного патриотизма.
Она хладнокровно рассчитала, что это билет в один конец. Она методично планировала стать молодой, трагической вдовой. Она мечтала единолично унаследовать этот дорогой коттедж в Козине и, главное, получить те самые четыреста тысяч долларов европейской страховки, чтобы наконец жить той жизнью, которой, по её мнению, она заслуживала.
Что-то очень тёплое, светлое и человеческое навсегда сломалось внутри меня в ту же секунду. Я почувствовал, как сердце будто покрывается слоем льда. Но вместо того чтобы устроить грандиозный скандал, начать швырять вещи, кричать и выгонять их всех на улицу, мой мозг сработал иначе. Инстинкт сапёра, который спасал меня на минных полях, мгновенно переключил психику в режим холодного анализа: никаких резких движений, оценка угрозы, игра на опережение. Я решил подыграть их самым чёрным ожиданиям.
— Не мог там больше оставаться, Алина, — тихо, глухо и хрипло ответил я. Я показательно опустил плечи, сгорбился, будто под тяжестью нестерпимой физической усталости. — Во время разминирования старого промышленного склада на востоке произошла авария. Был сильный выброс неизвестных химикатов из резервуаров. Я надышался чрезвычайно токсичными испарениями без респиратора.
Я сделал тяжёлую, театральную паузу, слегка опершись рукой о прохладную стену, и изобразил, будто мне невероятно больно делать каждый вдох. Скиф, чувствуя мою игру, тихо заскулил и прижался ещё ближе.
— Это спровоцировало редкое и очень агрессивное разрушение лёгких. Процесс необратим. Врачи в центральном столичном госпитале были со мной откровенны: мне осталось жить максимум восемь месяцев. Медицина абсолютно бессильна. Я приехал сюда… доживать.
Я внимательно, с холодностью снайпера в засаде, наблюдал за их реакцией. На какую-то микросекунду я уловил совершенно реальную волну гигантского, сладкого облегчения, прокатившуюся по их лицам. Напряжённые мышцы Алины вмиг расслабились. Её глаза быстро забегали, и она, как опытная актриса, мгновенно натянула на себя маску глубокой, трагической скорби.
— Боже мой… Андрей… любимый мой, какой ужас! За что нам это горе?! — фальшиво, с надрывом заголосила она. Она осторожно подошла ближе и едва коснулась моего плеча кончиками пальцев, но её тело оставалось отстранённым и холодным. В её прикосновении не было любви — только сухой расчёт и отвращение к «умирающему».
— Но… сынок… — мгновенно, не выдержав и минуты молчания, вмешалась тёща Екатерина Петровна. Её маленькие глазки хищно блеснули. — Твоя ИТ-компания… та европейская страховка на четыреста тысяч долларов… Она же полностью покрывает такие трагические, фатальные случаи? Семья ведь не останется на улице после твоего… ухода?
От её откровенного лицемерия и жадности к моему горлу подступила горькая тошнота. Но я лишь покорно и медленно кивнул, глядя прямо ей в глаза. Я только что бросил им идеальную, окровавленную наживку. И эти тыловые хищники, никогда не знавшие настоящего горя, проглотили её целиком, даже не поперхнувшись.