Я отогнал эти тяжёлые воспоминания, тихо нажал на кованую щеколду калитки и вошёл во двор. Входная дверь дома не была заперта. Вся семья моей жены — её родители, Галина Петровна и Михаил Иванович, а также вечно безработный брат Артур — перебрались в мой дом под предлогом «жёсткой экономии», как только я уехал на фронт.
Из просторной кухни доносились густые ароматы запечённой утки с яблоками и чесноком. Слышались оживлённые, весёлые голоса моих родственников, звон хрусталя. Жизнь кипела.
Лера как раз вышла в широкий светлый коридор, сосредоточенно вытирая идеальный маникюр полотенцем. На ней было роскошное изумрудное платье, волосы уложены волосок к волоску. Такая же нереально красивая и ледяная. У меня перехватило дыхание от нежности. Я широко улыбнулся и приготовился радостно поздороваться.
Она подняла глаза. Увидела своего мужа в выцветшей форме, с тяжёлым рюкзаком и рождественской корзиной. И вдруг застыла. Она застыла так резко, словно на полном ходу врезалась в невидимую бетонную стену. Полотенце медленно выскользнуло из её пальцев.
— Христос рождается, любимая! Я дома! — с самой тёплой улыбкой воскликнул я, делая шаг навстречу.
Но вместо того чтобы броситься ко мне, она инстинктивно, с диким, животным ужасом отшатнулась назад. Её лицо побледнело так внезапно, что кожа показалась восковой. Пальцы судорожно вцепились в дверной косяк.
На мой голос из кухни мгновенно выскочили тесть, тёща и шурин Артур. Их лица за микросекунду стали белее снега за окном. В коридоре воцарилась такая густая, ядовитая тишина, что я отчётливо слышал, как гудит компрессор холодильника.
Я растерянно переводил взгляд с одного застывшего лица на другое. Почему они смотрят на меня как на восставшего мертвеца? Где слёзы счастья?
И именно в эту роковую секунду с уст моей законной жены сорвалось то, что навсегда раскололо мою жизнь надвое.
— Ты что… ВЫЖИЛ?! — хрипло, словно задыхаясь, выдавила из себя Валерия.
В её голосе не было шока от приятной неожиданности. Там был только чистый ужас. И глубокое, трагическое разочарование. Яснее ясного я увидел чёрную правду. Они ждали официального уведомления и моего свидетельства о смерти. Она вытолкнула меня на фронт, гениально рассчитав, что сапёр — это билет в один конец. Она методично планировала стать молодой, богатой вдовой, чтобы унаследовать этот коттедж и получить пятнадцать миллионов гривен государственной компенсации. Она променяла мою жизнь на чек от государства.
Этот шоковый паралич длился всего несколько секунд, но для меня они растянулись в вязкую, бесконечную вечность. Все четверо родственников вдруг словно очнулись от оцепенения и заметно напряглись. Они смотрели на меня в молчаливом, крайне настороженном ожидании. Их взгляды больше не были просто испуганными — они стали откровенно оценивающими, холодными и хищными. Так смотрят на бракованный товар, который неожиданно вернули в магазин.
Что-то очень важное, что-то тёплое, живое и сугубо человеческое навсегда, с громким хрустом сломалось внутри меня в ту самую минуту. Вся моя любовь, вся многолетняя привязанность к этой женщине сгорели дотла за одну микросекунду, оставив после себя лишь серый, холодный пепел. Я ощутил абсолютную, звенящую эмоциональную пустоту.
Вместо того чтобы устроить громкий скандал, начать крушить дорогую рождественскую посуду и с криками выгнать их всех вон на морозную улицу, мой мозг сработал иначе. Инстинкт военного сапёра мгновенно переключил меня в режим беспощадного анализа и обезвреживания угрозы. Я решил сыграть в их жестокую игру, но по собственным правилам. Я должен был дать им то, чего они так отчаянно жаждали.
— Не мог там больше оставаться, Лера, — тихо и хрипло ответил я, филигранно меняя тембр голоса.
Я показательно опустил плечи и тяжело ссутулился, словно под тяжестью невыносимой, сокрушительной физической усталости. Сделал шаг вперёд и опёрся дрожащей рукой о стену, изображая страшную слабость.
— Во время сложного разминирования старого, полуразрушенного промышленного завода произошла нештатная ситуация. Случилась масштабная утечка очень токсичного технического реагента из подземных резервуаров. Я был слишком близко и надышался этими химическими испарениями, — я сделал тяжёлую, драматическую паузу, прикрыв глаза. — Это спровоцировало редкое и чрезвычайно агрессивное поражение лёгких. Ткани буквально разрушаются изнутри. Профессора в военном госпитале не скрывали правды. Мне осталось жить максимум восемь месяцев. Процесс необратим, и медицина здесь бессильна.