Елена издала очень горький, надломленный смешок, который граничил с истерикой.
— Сюрприз… Максим, если бы ты позвонил мне в понедельник, а уже во вторник они бы пришли и заявили, что ты погиб, — я бы окончательно сошла с ума. Тебе совершенно не за что просить прощения. Ты живой, ты дышишь, и это сейчас самое главное. Но… — она запнулась, собираясь с силами. — Но как мне снова отпустить тебя туда? У тебя отпуск всего десять дней. А потом ты соберёшь свой рюкзак и вернёшься в тот же ад. Как мне посадить тебя на тот поезд, уже точно зная, что это такое — хоронить тебя? Как выбирать гроб? Я уже пережила твою смерть один раз. Второго такого раза я просто не выдержу. Я умру вместе с тобой.
Максим осторожно, но очень настойчиво взял её ледяные руки в свои большие горячие ладони.
— Мы обязательно пройдём через это. Вместе. Шаг за шагом, день за днём, — твёрдо сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Вдруг в коридоре раздался дверной звонок. Очень резко, долго и требовательно. Они оба нервно вздрогнули на диване, словно от очередного выстрела.
— Мама приехала, — тяжело вздохнула Елена, вытирая мокрое, измученное лицо тыльной стороной ладони. Она напряглась, готовясь к новой, неизбежной волне слёз и эмоций, которые сейчас принесёт с собой её пожилая мать.
Максим быстро поднялся, подошёл к большому окну в гостиной и очень осторожно, кончиками пальцев, отодвинул край тяжёлой кремовой шторы. Его сердце вдруг громко ёкнуло, когда он узнал знакомый, крепкий силуэт мужчины, неподвижно стоявшего за их калиткой.
— Нет, Леночка. Это не твоя мама. Это Остап. Позывной «Крук». Старший парень из моего взвода.
Через минуту Остап Гаврилюк уже стоял в их светлом коридоре, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он был одет в самую обычную, максимально неприметную гражданскую одежду — потёртые синие джинсы, простую серую хлопковую футболку и тёмную кепку без каких-либо логотипов. Но его слишком ровная, натянутая как струна выправка, специфическая мозолистая фактура рук и быстрый, сканирующий взгляд сразу выдавали в нём кадрового военного, не привыкшего расслабляться ни на секунду. Сняв кепку, он очень вежливо, почти неслышно поздоровался с Еленой, опустив глаза.
Они втроём прошли на кухню и сели за большой дубовый стол. Елена автоматически, даже не спрашивая гостей, включила электрический чайник и начала доставать чашки. Она крепко, до побелевших суставов, держалась за это привычное, бытовое домашнее действие как за свой последний спасительный якорь. Это помогало ей не сорваться в новую истерику.
— Я здесь совершенно неофициально, Макс. Никто из командования батальона не знает, что я пришёл, — так же тихо сказал Остап, когда перед ним поставили горячую чашку. — Я тоже вырвался в короткий отпуск по семейным обстоятельствам на несколько дней. Но когда сегодня узнал об этой дикой, совершенно ненормальной ситуации со штабным рапортом, просто обязан был к вам заехать. Я был в той самой колонне, брат.
Елена мгновенно замерла у кухонной столешницы, так и не налив кипяток в свою чашку. Её плечи снова напряглись. Максим молча подвинулся ближе и положил свою тяжёлую тёплую руку ей на спину, давая безмолвную поддержку и защиту.
— Когда вражеская артиллерия внезапно накрыла экипаж Артёма и малого Юрия, я ехал в бронемашине буквально в пятидесяти метрах позади них, — голос Остапа стал совсем глухим, напряжённым и сухим. — Это был сплошной, непроглядный огненный шторм. Свет среди бела дня просто исчез из-за пыли и гари. Вражеский дрон попал прямо в их броню, а потом сразу начался массированный, слепой обстрел всего нашего квадрата. Мы отчаянно пытались их вытащить оттуда, но машина вспыхнула за считаные секунды. Мы даже не смогли сразу приблизиться и эвакуировать ребят, потому что из-за колоссальной плотности огня невозможно было даже на сантиметр поднять голову от земли.
Он сделал долгую, тяжёлую паузу, осторожно подбирая максимально безопасные слова в присутствии измученной женщины. Он старался обойти любые страшные визуальные детали того боя.
— Командовал той тяжёлой эвакуацией наш новый капитан Мироненко. Он перевёлся в батальон совсем недавно, после долгого лечения в госпитале. Он ещё просто физически не успел выучить всех ребят в лицо, не знал, кто с кем работает в парах. Вокруг стоял густой, едкий дым, всё горело, крики, цифровая связь полностью лежит из-за вражеских глушилок. Он лихорадочно составлял тот проклятый первичный рапорт уже поздно вечером, в тёмном сыром блиндаже, при свете тусклого налобного фонаря, имея жёсткую контузию после прилёта. Видит в потрёпанных списках две очень похожие фамилии: Коваленко и Ковальчук. И вместо погибшего опытного Артёма Коваленко просто механически, находясь в состоянии шока и стресса, вписывает твои инициалы в бланк, Максим.
Елена резко поставила чайник на столешницу. Звон металла разрезал кухонную тишину.
— И что, ни один человек, ни один кабинетный офицер не проверил электронные базы данных?! — голос Елены снова зазвенел от острой, совершенно оправданной злости. — Не посмотрел в компьютере, что мой муж в это самое время был живым и здоровым человеком на совершенно другом задании, в тридцати километрах оттуда? Это же занимает одну минуту!
— В том кровавом хаосе первых часов — нет, госпожа Елена, — печально и очень честно ответил Остап, опустив свои усталые глаза на стол. — Сырой, непроверенный рапорт Мироненко мгновенно ушёл в тыл, в штаб бригады по закрытой линии. А там какой-то дежурный майор решил, что ему надо любой ценой срочно закрыть вечернюю статистику для высшего командования. Чтобы графы сошлись. И он просто дал слепую отмашку на официальное оповещение семей. Он вообще не стал ждать подтверждения от экспертов или медицинской службы. Просто нажал кнопку «отправить».
На светлой киевской кухне снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушал только тихий, монотонный гул холодильника в углу. Этот абсурд, эта обычная бюрократическая лень стоила семье Коваленко недели настоящего ада.
— Есть ещё кое-что очень важное, Максим. Собственно, это главная причина, по которой я приехал, — Остап неловко поёрзал на своём деревянном стуле, не решаясь поднять взгляд на Елену. — Я как старший поддерживаю постоянную связь с семьёй Юрия Ковальчука. Того совсем юного парня, который погиб вместе с Артёмом. Его жена, Соломия… Она сегодня утром звонила мне. Вся в слезах, на грани истерики. Она очень просит о короткой встрече с вами обоими. Завтра.
Максим почувствовал, как снова сильно напряглась Елена под его рукой.
— Зачем ей это сейчас? — насторожился он, инстинктивно пытаясь защитить свою жену от новых эмоциональных потрясений и стресса. — Это же только разбередит и наши, и её свежие раны. Нам всем надо прийти в себя.
— Понимаете, Максим… Её мужа целых четыре дня официально считали вами. А вас — им. Она четыре дня молилась и благодарила Бога, что её Юра уцелел в той мясорубке, потому что известили вас, а не её. В её огромном горе сейчас всё это страшно, неразрывно перепуталось. Она плачет и говорит, что ей жизненно необходимо посмотреть в глаза тому единственному мужчине, который чудом вернулся живым и невредимым из того конкретного боя. Завтра будут похороны на Берковецком кладбище. Двойное прощание на Аллее Героев. Артёма и Юрия будут хоронить вместе, плечом к плечу.
Елена, которая до этого момента стояла спиной к мужчинам у окна, медленно, словно в каком-то тяжёлом сне, обернулась к ним. В её глубоко покрасневших, выплаканных глазах вдруг появился странный, совершенно незнакомый Максиму блеск. Это был блеск стальной, несгибаемой решимости женщины, которая только что прошла сквозь собственную смерть и вернулась обратно.
— Похороны уже завтра? Утром? — очень тихо, но невероятно твёрдо и чётко спросила она, глядя прямо на Остапа.
— Да, госпожа Елена. В одиннадцать. Там соберётся много наших ребят…
Елена сделала глубокий вдох и посмотрела на своего мужа. В этом взгляде было всё: и боль пережитой недели, и безграничная любовь, и чёткое осознание своего долга.
— Значит, мы будем там, Максим. Мы обязательно туда поедем.