Холодная, беспощадная реальность ударила Максима сильнее взрывной волны. Его пожилые родители, любимая сестра, коллеги из бывшего архитектурного бюро, друзья — все эти близкие люди прямо сейчас, в эту самую минуту, искренне и горько оплакивали его. Они покупали чёрную одежду, брали билеты на поезда и отменяли все свои жизненные планы.
— Мы уже занимаемся экстренным кризисным оповещением ваших родных, — быстро, словно оправдываясь, вставил полковник Савенко. — Наши специалисты-психологи прямо сейчас обзванивают всех по списку. Ваши родители узнают, что вы живы и совершенно здоровы, в течение ближайшего часа. Мы также дадим большое официальное опровержение для прессы.
— Опровержение?! — Максим резко поднялся на ноги, физически не в силах усидеть на месте от избытка адреналина. Он нервно прошёлся по комнате. — Простите, но вы не можете просто «опровергнуть» это каким-то сухим пресс-релизом на сайте! Моя жена четыре долгих дня считала себя вдовой! Она разрушена изнутри!
— А что сейчас с настоящими семьями Артёма Коваленко и молодого Юрия Ковальчука? — вдруг спросил Максим, заставляя себя взять эмоции под контроль и мыслить рационально, как настоящий командир. — Их настоящие жёны уже знают правду?
— Да, — невероятно горько выдохнул полковник, опуская глаза в пол. — Как только ваша ошибка окончательно вскрылась сегодня утром в лаборатории, мы немедленно запустили протокол для тех двух семей. К ним сейчас выехали другие, новые группы оповещения.
Максим замер посреди гостиной, поражённый и подавленный этим фактом. Пока он ехал в комфортном такси домой, мечтая об идеальном романтическом сюрпризе, две другие, совершенно ни в чём не виноватые семьи только сейчас, в эти жуткие минуты, узнавали, что их мужья и сыновья погибли ещё почти неделю назад. Жестокая, слепая лотерея войны проявила себя во всей своей абсолютной уродливости.
В доме на Осокорках наконец воцарилась тишина, но это была густая, невероятно изматывающая тишина, которая физически давила на барабанные перепонки. Понадобилось ещё две бесконечно долгие часа, чтобы офицеры и медицинская бригада окончательно покинули их двор. За это время были подписаны бесчисленные абсурдные бумаги об официальной отмене статуса погибшего. Были даны подробные письменные объяснения, выслушаны очередные заверения и новые извинения, которые для Максима уже давно превратились в сплошной, раздражающий белый шум.
Потом начались тяжёлые телефонные звонки. Мать Елены уже мчалась к ним на бешеной скорости в вызванном такси. Родители Максима, которые как раз садились в транзитный автобус до Киева на похороны своего единственного сына, получили экстренный звонок от него самого. Услышав живой, такой родной голос сына, пожилой отец от неожиданности и шока просто уронил телефон на бетонный перрон автостанции. А мать плакала в трубку с таким безмерным отчаянием и космическим облегчением, что это наверняка слышали все пассажиры вокруг.
Теперь, в звенящей, вакуумной пустоте их гостиной, Максим и Елена сидели совершенно молча. Вечернее августовское солнце заливало просторную комнату тягучим, густым янтарным светом, в котором медленно и медитативно кружились пылинки. Ни у кого из них двоих не было ни физических, ни моральных сил даже для того, чтобы просто подняться с дивана и включить настольную лампу.
— Я купила тебе гроб, — вдруг сказала Елена, резко разорвав эту гнетущую тишину.
Её голос сейчас был совершенно пустым, ледяным и лишённым каких бы то ни было эмоций, словно она монотонно зачитывала вслух список ежедневных покупок из супермаркета. Она сидела, плотно поджав ноги под себя в углу дивана, и до побелевших костяшек пальцев прижимала к груди небольшую декоративную подушку. Максим почувствовал, как липкий, парализующий холод молниеносно пробежал вдоль его позвоночника.
— Леночка, родная моя, умоляю, не надо сейчас об этом…
— Нет, Максим, дай мне договорить, — она подняла на него взгляд, и в густых вечерних сумерках её осунувшееся лицо казалось на десять лет старше её настоящего возраста. — Я выбрала очень тяжёлый, из тёмного дерева, покрытый дорогим глянцевым лаком. Ритуальный агент в бюро был таким подчёркнуто сочувственным и вежливым… Он показывал мне толстые глянцевые каталоги, долго и нудно рассказывал о качестве серебряной фурнитуры и мягкости внутренней атласной обивки. Понимаешь? Он говорил со мной о твоём гробе так, будто мы с ним сидели и выбирали новые красивые шторы в нашу гостиную.
Она сделала очень болезненную паузу, судорожно глотнув воздух, словно ей вдруг стало не хватать кислорода.
— Я полностью, до мельчайших деталей подготовила твою одежду. Твой парадный китель. Я нашла его на самом дне шкафа, специально отвезла в салон «Мастерская Чистоты», чтобы его идеально отпарили и убрали малейшие ворсинки. Я держала этот вычищенный, идеальный китель в руках, стоя совершенно одна посреди нашей пустой спальни, и до боли в висках пыталась вспомнить, когда ты вообще в последний раз надевал его в мирной жизни. На свадьбу нашего кума Андрея, кажется? Ты был таким невероятно красивым и счастливым в тот солнечный день.
— Леночка, Господи, умоляю тебя… — Максим почувствовал, как к горлу подступает горький, колючий ком слёз.
— Я написала тебе некролог, Максим, — её голос на мгновение опасно сорвался, но она стиснула зубы и упрямо продолжала свой страшный, терапевтический монолог. — Я сидела ночью на нашей тёмной кухне, смотрела в экран ноутбука и писала текст для социальных сетей. Стандартный пост. Чёрно-белое фото, где ты улыбаешься, свеча в углу, даты жизни и смерти… Я писала о том, как ты без колебаний ушёл добровольцем. Как мы отчаянно мечтали поехать в Карпаты после победы. Как вообще можно вместить целую жизнь живого человека, которого ты любишь больше самой себя, в три жалких абзаца чёрного текста на экране?
Максим пересел ближе. Он отчаянно хотел прижать её к себе, забрать эту боль, но она мягко, однако решительно остановила его движение вытянутой рукой. Ей было жизненно необходимо выговориться, выплюнуть весь этот токсичный яд из своей измученной души.
— Я собрала все твои документы. Наше свидетельство о браке, твой паспорт, код, сделала кучу копий. Я начала тщательно формировать пластиковую папку, чтобы поехать в ЦНАП и оформить мой новый официальный статус вдовы. Я ненавидела себя каждой клеткой своего тела в тот момент. Все родственники в один голос говорили: «Надо оформить бумаги сейчас, пока ты ещё как-то держишься на ногах». Я заказывала поминальный обед в небольшом заведении неподалёку от кладбища. Горячий украинский борщ, чесночные пампушки, блины с мясом… то, что ты всегда любил есть.
Каждое её слово было для Максима точнее и больнее снайперского выстрела. Он ощущал почти физическую, жгучую боль в центре грудной клетки от осознания того концентрированного ужаса, через который она прошла совсем одна.
— Я физически не могла ничего есть и не могла спать в нашей большой двуспальной кровати, — продолжала она. Слова теперь сыпались из неё всё быстрее, словно прорвало старую плотину. — Она вдруг стала казаться мне ледяной, огромной и пустой, как настоящая могила. Я спала прямо здесь, на этом самом диване, три страшные ночи подряд. Положила рядом с лицом твою старую, растянутую домашнюю футболку. Она всё ещё хранила твой запах. Я стояла поздно ночью перед зеркалом в ванной и шёпотом репетировала прощальную речь для кладбища. Но каждый раз я просто захлёбывалась собственными слезами на первом же предложении. У меня сейчас в телефоне сохранены три разных варианта речи. Три, Максим.
— Прости меня, — хрипло и надломленно прошептал солдат, чувствуя, как у него самого на глаза впервые за очень долгое время наворачиваются горячие слёзы. — Прости меня, умоляю. Прости, что я не позвонил тебе с вокзала сразу. Я просто хотел сделать всё красиво, как в кино…