И именно в этот момент Скиф сделал то, что поразило Береста до глубины души. Вместо того чтобы спасаться бегством, пёс вылетел прямо в перекрестье слепящих фар. Тёмный, стремительный силуэт молнией пронёсся перед самым капотом грузовика, заставив водителя инстинктивно ударить по тормозам. Многотонная махина пошла в неуправляемый занос на скользком снегу и с глухим грохотом врезалась боком в штабель брёвен, заглохнув.
Это был классический, идеально выполненный тактический манёвр: привлечь внимание к себе, создать максимальный хаос, раствориться в темноте. Скифа явно готовили к таким операциям.
Максим мгновенно воспользовался окном возможностей, которое подарил ему пёс. Он вскочил на ноги и бросился в чащу, передвигаясь короткими перебежками. Позади, в слепую темноту ночного леса, прозвучало несколько хаотичных, панических выстрелов из ружья. Пули глухо впивались в стволы деревьев далеко от них, не причиняя никакого вреда, лишь выдавая страх стрелявших.
Скиф уже был рядом. Он бесшумно бежал впереди, время от времени оглядываясь, чтобы проконтролировать, успевает ли его человек за темпом. Они бежали, петляя между сугробами, пока не пересекли ледяной поток и не укрылись за надёжным скальным выступом. Берест тяжело дышал, прижимая руку к ушибленному ребру. Пёс стоял рядом, его грудь тоже быстро вздымалась, но в янтарных глазах горел абсолютно сфокусированный, боевой огонь.
Максим крепко обнял собаку за шею, чувствуя, как дрожь адреналина в его собственном теле превращается в холодную, ледяную решимость. На рассвете, когда небо над Карпатами начало сереть, они вернулись к дому. Берест надёжно запер дверь, набрал Богдана и передал короткий, зашифрованный отчёт о местонахождении базы.
Глядя на Скифа, который теперь спокойно спал у раскалённой печи, бывший военный понял самое главное. Этот пёс не просто выжил благодаря ему. Когда настал критический момент и воцарился хаос, Скиф сознательно выбрал защищать. Для собаки ценой выживания когда-то стали боль и предательство. Для Максима же сегодняшняя ночь означала конец его спокойной отшельнической жизни. Война снова нашла его в этих горах, но теперь он точно знал, на чьей стороне и с кем рядом будет стоять до конца.
Передача доказательств происходила поэтапно и максимально осторожно — именно так Максим привык действовать на войне с самой важной разведывательной информацией. Сначала он встретился с Богданом Тарасюком в его тесном кабинете, где постоянно пахло дешёвым кофе и влажной шерстью полицейских бушлатов. А уже через несколько часов туда же прибыла Елена Кравец — старший следователь областной экологической прокуратуры, приехавшая на неприметной служебной машине без каких-либо опознавательных знаков.
Она держалась с тем спокойным, холодным самообладанием человека, который привык, что ему лгут, и умел доказывать обратное. Это была женщина лет сорока пяти, высокая, худощавая, с резкими чертами лица и тёмными волосами, собранными в тугой узел. Её взгляд был острым, как скальпель, а вопросы — настолько точными, что не оставляли ни малейшего пространства для манёвра или пустых оправданий. Она не выказала ни малейшего удивления, когда Берест выложил на стол зашифрованный блокнот, чеки с заправок, координаты базы и снимки ночного леса.
Елена лишь молча кивала, быстро анализируя материалы и мгновенно встраивая эти фрагменты в картину, которую начала собирать ещё задолго до звонка из Смерекового. Записи в чёрной бухгалтерии полностью совпадали с её открытым делом двухлетней давности — масштабным расследованием, которое застопорилось из-за запуганных свидетелей и внезапного исчезновения бригад. Она подняла глаза на Максима и произнесла фразу, которую все так ждали: «Обоснованное подозрение. Теперь у нас есть всё». А потом добавила уже тише: «Но действуем крайне осторожно».
Осторожность была жизненно необходима, ведь Смерековое было небольшим посёлком, где любая новость разлеталась быстрее горного ветра. Едва Богдан Тарасюк повесил на двери магазина объявление об общем собрании общины в сельском клубе, люди начали выбирать стороны. Лесозаготовка — легальная или нет — десятилетиями кормила здесь семьи. Лес был их домом, но одновременно и единственным источником выживания. Эти две правды не конфликтовали бы между собой, если бы кто-то не превратил лес в инструмент жадности.
Тем вечером старый сельский клуб с высоким потолком заполнился до отказа ещё задолго до начала собрания. Ножки раскладных стульев громко скребли по деревянному полу. Тяжёлые зимние сапоги оставляли после себя лужицы грязного снега. В воздухе стоял густой запах растопленных опилок из большой печи, влажного сукна и едва скрываемой тревоги.
Пожилые мужчины в потёртых штормовках молча стояли вдоль стен, скрестив руки на груди в защитной позе. Молодёжь кучковалась ближе к выходу, нервно вертя в руках телефоны. Ветеринар Мария Величко тоже пришла, держа в руках стопку каких-то брошюр; её лицо оставалось спокойным, но губы были плотно сжаты. Елена Кравец скромно села с краю, в первом ряду, даже не открывая свой блокнот, превратившись во внимательного слушателя.
Максим вошёл последним, и Скиф шёл рядом с ним. Собака двигалась с достоинством и удивительной грацией; её хромота стала почти незаметной. Чёрно-рыжая шерсть поблёскивала в тусклом свете клубных ламп, а массивное телосложение вызывало невольное уважение. Пёс не дёргал поводок и не жался к ногам хозяина — он просто шёл так, будто это было его законное место. Берест почувствовал, как по залу прокатилась волна реакций: от любопытства и подозрения до скрытого облегчения.
Богдан Тарасюк встал за трибуну. Его плечи казались ещё тяжелее под грузом ответственности за спокойствие в общине. Он начал излагать факты, тщательно подбирая слова, чтобы не спровоцировать панику. Он говорил о найденных капканах, о скрытых вырубках на заповедных территориях, о масштабных кражах, которые могут оставить их детей на голых скалах. Зал начал недовольно гудеть.