Едва Максим дочитал короткую, но сокрушительную записку Марины, огромный пентхаус будто изменил свои очертания. Пространство, которое ещё вчера дышало её теплом, пахло лавандой и свежесваренным кофе, теперь напоминало стерильную музейную экспозицию. Всё было слишком идеальным, слишком пустым и пугающе окончательным. Казалось, будто из квартиры выкачали весь воздух.
Он медленно двинулся вглубь гостиной. Каждый его шаг эхом отдавался от дорогого итальянского паркета, создавая ощущение, что он остался совершенно один во всём мире. Огромные панорамные окна, из которых открывался роскошный вид на утренний Днепр и мосты, сейчас казались холодными стеклянными стенами золотой клетки.
На стеклянном журнальном столике не было её любимой керамической кружки. Той самой, с чуть отколотым краешком, которую она когда-то привезла из маленькой львовской кофейни. Максим постоянно ругался из-за этой чашки, требуя выбросить «этот хлам», но Марина наотрез отказывалась. Исчез и её мягкий вязаный плед, под которым она всегда пряталась от сквозняков во время долгих одиноких вечеров. Даже небольшая стопка её профессиональных книг по архитектуре и дизайну интерьеров исчезла с полок.
Сердце Максима забилось быстрее, отбивая тревожный ритм где-то в висках. Марина никогда не бросала дела на полпути и никогда не уходила, не предупредив. Если только она не перестала считать, что вообще ему чем-то обязана.
Он направился по коридору, чувствуя неприятный холод пола даже сквозь дизайнерские туфли. Дверь в спальню была чуть приоткрыта. Возможно, у неё просто не было сил её закрыть, а может, она намеренно хотела, чтобы он собственными глазами увидел масштаб её исчезновения.
Максим резко толкнул дверь. Комната выглядела так, будто её в спешке ограбили: дверцы шкафа-купе распахнуты, на вешалках осталось лишь несколько вечерних платьев, которые она давно не носила. Ящик комода, где хранились её мягкие, удобные вещи для беременных, был полуоткрыт и совершенно пуст. Не осталось ни одной мелочи, которая напоминала бы о её присутствии.
Но больнее всего била тишина. Она была тяжёлой, обвиняющей. Она сжимала грудную клетку и не давала нормально вдохнуть. У окна он заметил разорванный пополам график её визитов к врачу, который обычно висел на пробковой доске.
Максим отступил на шаг, почувствовав резкое головокружение, и крепко сжал край комода. Куда она могла уйти? Кому в этом городе могла позвонить? У неё не было родственников в Киеве. А всех её близких друзей он годами технично и методично отсекал, убеждая жену, что «лишние люди только портят семейную жизнь и завидуют нашему успеху». Но ведь кто-то ей точно помог. Кто-то дал ей деньги, безопасное место и смелость сделать этот шаг.
И тут он заметил последний немой упрёк. На тумбочке у кровати лежала дорогая именная ручка с гравировкой, которую он подарил ей на их первый совместный Новый год. Она пользовалась ею абсолютно для всего: от дизайнерских эскизов до списков покупок и милых записок, которые оставляла ему по утрам. Она нарочно её не взяла. Это был символ. Послание о том, что Марина не собирается возвращаться в прошлое.
На следующее утро Максим сидел на краю их кровати, тупо уставившись на вмятину на матрасе, где когда-то спала его жена. Годами он убеждал себя, что их брак был стабильным, функциональным, «как у всех серьёзных людей». Ему было удобно. И его никогда особенно не волновало, разделяла ли Марина это мнение.
Теперь эта мёртвая тишина заставляла неприятные воспоминания всплывать на поверхность. Те самые воспоминания, которые он тщательно прятал за плотным графиком встреч, корпоративными интригами и адреналином от тайных свиданий с Викой.
Он вспомнил первый тревожный звонок. Это был холодный ноябрьский вечер, за окном шёл ледяной киевский дождь. Марина сидела за обеденным столом, склонившись над своим ноутбуком. Её руки едва заметно дрожали, пока она пыталась закончить какой-то сложный дизайнерский проект.
Когда он вошёл в квартиру, от него едва уловимо пахло чужими сладкими духами. Она даже не спросила, где он задержался. Просто подняла на него усталые, покрасневшие от недосыпа глаза и тихо, почти шёпотом сказала:
— Максим, я больше не могу тянуть всё это одна. Я задыхаюсь в этом браке.
Тогда он закатил глаза, раздражённо бросил ей, что она драматизирует из-за гормонов, и просто ушёл в душ, закрыв за собой дверь.
А потом был тот вечер, когда она показала ему видео с УЗИ. Она держала телефон дрожащими руками, пытаясь поймать его взгляд, и нервно, но так искренне улыбалась.
— Я подумала, ты захочешь послушать, как бьётся его сердечко, — прошептала она, включая звук.
Из динамика послышался быстрый, ритмичный стук новой жизни. Максим смотрел на экран ровно две секунды. А потом его телефон завибрировал — пришло сообщение от Вики с предложением встретиться. Он тут же отвернулся, пряча экран, и сухо бросил:
— Рабочая экстренная ситуация, извини, инвесторы ждут.
Он вышел на балкон. Марина тогда просто кивнула, будто поверила. Но свет в её глазах погас. Окончательно и навсегда.
Все эти трещины, которые он так упорно игнорировал, теперь разрослись в огромную пропасть в его памяти. Каждая её попытка достучаться, каждое его холодное отстранение, каждое её тихое смирение. Максим нервно провёл обеими руками по волосам, чувствуя, как под кожей закипают ярость и бессилие.
— Она не могла просто взять и уйти, — пробормотал он в пустоту комнаты, отказываясь признавать собственную вину. — Кто-то до неё добрался. Кто-то промыл ей мозги и настроил против меня!
Его раздутое эго отказывалось принимать правду. Максим резко поднялся и начал мерить шагами комнату, словно загнанный в угол зверь. Его мозг крючковато перебирал имена: коллеги, деловые партнёры, знакомые. Кому Марина могла довериться? Она была закрытой, осторожной и никогда не выносила сор из избы.
И вдруг Максим замер. Одно имя непрошено ворвалось в его мысли. Острым и холодным, как лезвие ножа.
Илья Мороз.
Илья. Владелец влиятельной девелоперской компании «Мороз Девелопмент», человек с безупречной репутацией, огромным состоянием и обаянием, которое всегда невероятно раздражало Максима. Илья, который на одном из благотворительных вечеров в центре Киева откровенно восхищался дизайнерскими работами Марины — искренне, без снисходительности, так, как Максим никогда не умел. Илья, который задерживал на ней взгляд на несколько секунд дольше, чем позволяли правила делового этикета.
Мороз олицетворял всё, что Максим отчаянно боялся потерять: настоящую, а не купленную власть, искреннее уважение общества и моральный компас, которым восхищались другие.
— Нет… Только не он, — прошипел Максим сквозь стиснутые зубы.
Но сомнение уже пустило глубокие, ядовитые корни в его сознании. Могла ли Марина обратиться к Морозу в минуту отчаяния? Мог ли этот самоуверенный выскочка помочь ей исчезнуть с радаров?
Эта мысль грызла его изнутри, разжигая в груди холодную, ослепляющую ненависть. Если Илья посмел влезть в его брак, пересечь его личные границы и забрать его жену, это будет не просто предательство. Это будет означать полномасштабную войну.
И Максим ещё не понимал самого страшного: эту войну он начал проигрывать задолго до того, как узнал о её начале.