Следующие три часа Илья мерил шагами холодный белый стерильный коридор клиники. Казалось, он уже протоптал борозду в глянцевом линолеуме. Каждая медсестра, пробегавшая мимо, каждый отдалённый писк медицинских мониторов или приглушённый голос из соседних палат заставляли его нервы натягиваться до предела, словно гитарные струны, готовые вот-вот лопнуть.
В своей жизни Илья Мороз привык всё держать под тотальным контролем. Он выигрывал самые жёсткие корпоративные войны, проводил многомиллионные переговоры с людьми, от которых дрожала половина столицы, и выходил победителем из самых сложных кризисных ситуаций. Но всё это сейчас казалось детскими игрушками. Ни один риск потерять бизнес не мог сравниться с тем парализующим, первобытным ужасом, который держал его за горло прямо сейчас. Потому что ни одна из тех проблем не касалась Марины.
Когда дверь палаты наконец открылась и в коридор вышел главный врач, Илья вскочил с кресла так резко, что пластиковые ножки громко скрежетнули по полу.
— Она стабильна, — сразу сказал врач, снимая маску, увидев взгляд Ильи. — Это были сильные схватки, спровоцированные экстремальным уровнем стресса, длительным нервным истощением и психологическим давлением. Сердцебиение ребёнка на какое-то время критически упало, но сейчас нам удалось остановить процесс. Оба вне опасности.
Илья выдохнул так шумно, будто до этого не дышал все эти три часа.
— Но запомните, — тон врача стал суровым. — Ей нужен покой. Абсолютный, безоговорочный покой. Она сейчас эмоционально и физически на самом пределе. Любой новый триггер, любое отчаяние или конфликт — и в следующий раз мы можем не успеть. Вы можете зайти к ней, но не позволяйте ей волноваться.
Врач даже не догадывался, насколько глубоким и многослойным было в этом контексте слово «триггер».
Когда Илья тихо переступил порог палаты, освещённой лишь тусклым светом ночника, у него болезненно сжалось сердце. Марина выглядела невероятно хрупкой под тонким больничным одеялом. Её лицо было бледным, как мел, на висках прилипли влажные пряди волос, а к руке была подключена капельница. Он подошёл почти бесшумно и осторожно подвинул стул ближе к кровати.
Её ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза.
— Ты остался… — её голос был едва громче шёпота, но в нём звучало столько удивления, словно она до последнего не верила, что кому-то есть до неё дело.
— Конечно, я остался, — мягко, но очень уверенно ответил Илья. — Я никуда не уйду.
Марина тяжело сглотнула, по её щеке скатилась одинокая слеза.
— Как мой малыш? Скажи мне правду.
— С ним всё хорошо, — мгновенно ответил Илья, наклоняясь ближе. — Он боец. С вами обоими всё будет хорошо.
Она закрыла рот дрожащей рукой, пытаясь сдержать всхлип. Илья инстинктивно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Это не был жест собственника или попытка её контролировать. Это было прикосновение якоря, который удерживал её во время самого страшного шторма в жизни.
— Ты меня очень напугала, — признался он, и его обычно твёрдый голос сейчас прозвучал удивительно уязвимо. — Ты правда меня напугала.
— Я так боялась, — прошептала она, глядя в белый потолок. — Когда началась боль, я боялась, что мне придётся звонить Максиму. Я не хотела, чтобы он знал. Я не хотела, чтобы он приехал и снова использовал мою слабость против меня. Чтобы сказал, что я сама во всём виновата.
Глаза Ильи потемнели. Он наклонился ещё ближе, и каждое его слово сейчас звучало как нерушимая клятва.
— Он тебя больше никогда не коснётся. Он не приблизится к твоему ребёнку. Пока я рядом, он не сможет сделать вам больно. Никогда.
Он сказал это не как пустую угрозу из криминальных сериалов. Он сказал это как факт. Как закон природы.
Марина вытерла слёзы свободной рукой. Её дыхание постепенно выравнивалось.
— Илья… Прости меня. Я не хотела втягивать тебя в эту грязь. Ты и так сделал для меня слишком много.
Илья едва заметно горько улыбнулся.
— Слишком много? Марина… я ещё даже не начинал делать то, что должен.
Она удивлённо приоткрыла губы, не понимая смысла его слов. Но прежде чем она успела спросить, он продолжил. Его голос стал тише, но в нём появилась острая, как бритва, сталь.
— Отстранение Максима от должности уже стало публичным. Совет директоров сам слил эту информацию в прессу, чтобы отмежеваться от него. Акционеры «Элит-Буд Инвеста» паникуют. Его любовница, Вика, уже собрала вещи и сбежала, спасая собственную шкуру. А официальное расследование Бюро экономической безопасности только набирает обороты. Его счета замораживают.
Марина перестала дышать. Её широко раскрытые глаза смотрели на Илью.
— Что теперь с ним будет?
— То, что он годами строил на лжи, шантаже и сломанных судьбах, наконец сгорает дотла, — тихо ответил он.
Марина перевела взгляд на окно, за которым Киев уже начинал просыпаться. Слёзы снова потекли по её вискам, но на этот раз это была не боль и не отчаяние. Это было что-то похожее на катарсис. Освобождение. Справедливость, в которую она уже давно перестала верить.
Тогда Илья добавил, гораздо мягче, поглаживая её пальцы:
— И когда вся эта пыль уляжется, ты не вернёшься в прошлое. Ты пойдёшь вперёд. С полной безопасностью. С возвращённым достоинством. — Он на мгновение замялся и закончил: — И с правом выбора. Твоего собственного выбора.
Марина закрыла глаза. Её переполняли эмоции. Впервые за столько лет кто-то боролся за неё просто так, ничего не требуя взамен. И где-то очень глубоко внутри, под слоями травм и страхов, маленькая, хрупкая, но настоящая надежда наконец пустила корни.