— Дима, а сколько тебе будет оставаться на жизнь после кредита за машину и алиментов? Тысяч пятнадцать? — я притворно покачала головой. — А ты, Бодя, сколько там на фрилансе сейчас зарабатываешь? Тысяч пятнадцать-двадцать, когда есть заказы? И где вы собираетесь жить на эти копейки втроём? В твоей «однушке» в Житомире? Будет немного тесновато с коляской.
Вокруг нас люди продолжали ужинать, пить вино, смеяться, совершенно не замечая, как за нашим столиком только что разрушились две жизни.
— Марина… — голос Дмитрия дрожал. — Ты же не сделаешь этого. Я знаю, мы сделали тебе больно, но ведь ты не такая жестокая…
— Жестокая? — я прищурилась. — Вы планировали это предательство месяцами. Вы публично унизили меня в этом же ресторане. И это я жестокая? Ты не сделал мне больно, Дима. Ты пытался меня обокрасть. Вы оба думали, что я тупая истеричка, которая на эмоциях отдаст вам половину своего капитала в шестьсот тысяч долларов, потому что вы «полюбили друг друга»!
— Шестьсот тысяч? — одними губами прошептала Богдана.
— Сюрприз! Я богаче, чем ты могла себе представить в своих самых смелых фантазиях. А теперь, с моей новой должностью, я буду зарабатывать столько, что смогу каждый месяц покупать такую машину, за которую Дима ещё три года будет выплачивать кредит.
Дмитрий едва не плакал.
— Какой же я дебил… Какой конченый идиот…
— Наконец-то первая умная мысль за весь вечер, — кивнула я.
Богдана решила разыграть свою последнюю, самую жалкую карту.
— Мариночка… Ну ты же моя родная сестра. Мы же семья! Ты не можешь нас вот так просто бросить. А как же твоя племянница или племянник? Тебе что, совсем их не жалко?
— Богдана, ты залезла в постель к моему мужу, думая, что вместе с ним залезешь и в мой кошелёк. Твой бизнес-план провалился. Теперь учись жить с последствиями своих решений.
— Но мы же родня…
— Родня не предаёт. Родня не устраивает публичных унижений. Родня не спит с мужем своей сестры из зависти.
Я поднялась из-за стола. Достала из кошелька две купюры по тысяче гривен и бросила их на стол.
— Ваш адвокат может связаться с моим юристом во Львове. Её зовут Елена. У неё есть все документы.
— Марина, подожди! — Дмитрий вскочил, пытаясь схватить меня за руку.
— Нет, Дима. Это ты подождёшь. Ты ждал четыре месяца, чтобы рассказать мне правду. Ждал до дня моего триумфа на работе, чтобы сделать как можно больнее. Теперь ждать будешь ты.
— Чего ждать? — всхлипнула Богдана. По её щекам текли чёрные струйки туши.
— Ждать и смотреть, каково это — быть бедными. Каково это — считать копейки в супермаркете. Каково это — не мочь позволить себе ужин в ресторане. — Я остановилась в дверях и посмотрела на них в последний раз. — Может, теперь вы наконец поймёте, почему я так много работаю. И почему я так яростно защищаю своё.
Я вышла из «Печерской Террасы» под звуки истерического плача Богданы и тихой ругани Дмитрия. Сев в свою машину на парковке, я закрыла дверцу и просто выдохнула. Это было чистое, стопроцентное удовлетворение. Они хотели уничтожить меня, а вместо этого стёрли в порошок самих себя.
Мой телефон завибрировал. Звонила Елена.
— Ну что, как прошёл спектакль в театре юного зрителя?
— Лучше, чем на Бродвее. Ты бы видела их лица, когда они поняли, что им придётся жить на одну зарплату и в кредит.
— Марина, ты дьяволица. Я горжусь тобой!
— Лена, мы можем завтра же подать иск в суд?
— Я регистрирую документы в понедельник утром. Два месяца — и ты свободная пташка. А они так и останутся бедными.
Я завела двигатель и поехала домой, улыбаясь. Впервые за много лет я улыбалась так широко.
Прошло полгода. Жизнь вошла в новую, спокойную колею, о которой я раньше не могла даже мечтать. Развод оформили ровно за шестьдесят дней. Дмитрий даже не пытался оспаривать решение в суде — любой адекватный юрист, к которому он обращался, сразу объяснял, что с таким брачным контрактом у него нет ни единого шанса. Елена выполнила свою работу безупречно, и одним солнечным июльским утром я официально стала свободной женщиной.
Через социальные сети общих знакомых и неизбежные комментарии мамы я издалека наблюдала за той реальностью, в которой оказались Дмитрий и Богдана. Это напоминало просмотр видео с автомобильной аварией: ты знаешь, что нужно отвернуться, но не можешь отвести взгляд.
Дмитрий продолжал работать в автосалоне, но дела у него шли плохо. Продажи элитных автомобилей упали, а вместе с ними сдулись и его комиссионные. По словам мамы, теперь он едва вытягивал тридцать пять тысяч гривен в месяц.
— Мариночка, Диме сейчас очень тяжело, — сокрушалась мама во время одного из наших телефонных разговоров. — С него же теперь вычитают алименты, ему на жизнь остаются сущие копейки.
— Какая жалость, — ответила я без капли искреннего сочувствия. — Но дети — это дорогое удовольствие. Ему стоило подумать об этом до того, как прыгать в постель к моей сестре.
Маленькая Софийка родилась в сентябре. Девочка, которая, судя по фотографиям в семейном чате, унаследовала Дмитриевы глаза и Богданино упрямство. Алименты — четверть его официальной зарплаты — автоматически списывались с карты Дмитрия каждый месяц.
Богдана вернулась в Житомир. Та однокомнатная квартира, которую она когда-то снимала, оказалась слишком дорогой для их нового бюджета. Поэтому они переехали к нашим родителям-пенсионерам. Представляете картину? Мои пожилые родители, живущие на скромную пенсию, теперь должны были терпеть в своей «трёшке» двух взрослых людей и младенца.
— Богданка пытается брать какие-то заказы на дизайн, но с маленьким ребёнком на руках это почти невозможно, — продолжала мама. — А Дима… Он такой измученный. Представляешь, он каждый день ездит из Житомира в Киев на работу и обратно.
Ещё бы. Сто тридцать километров в одну сторону. Каждый день. На своём кредитном джипе, который жрёт бензин литрами. Он тратил на дорогу столько, что работал практически в ноль, но перевестись в житомирский филиал не мог — там просто не было вакансий.
— Он просил поговорить с тобой, — неуверенно добавила мама. — Может, ты бы хоть как-то пошла навстречу?
— Мама, нам некуда идти навстречу. Развод позади. У него новая семья. Пусть каждый живёт своей жизнью.
И это была правда. Я жила своей жизнью, и она была фантастической.