— Корсар… фу… свои… — еле прохрипел сержант, шатаясь и вытягивая руку к собаке.
Собака, не узнавая изменившийся, слабый голос хозяина сквозь нестерпимый звон в собственных ушах, припала к бетонному полу, собираясь пружиной для смертельного прыжка. Она видела перед собой лишь движущуюся цель, представляющую угрозу.
Я появилась в дверном проеме не как испуганная уборщица. Я возникла там совершенно бесшумно и стремительно, как тень. Глаза мгновенно, за долю секунды, просканировали сектор. Одного взгляда было достаточно: парень поймал серьезную контузию и теряет ориентацию, собака в состоянии глубокого аффекта и готовится к прыжку в лицо. До неотвратимой трагедии оставались секунды.
— Не смей двигаться! — мой голос прорезал хаос, словно холодное лезвие хирурга. Это был не истерический крик гражданской женщины. Это была армейская команда. Низкая, вибрирующая частота, способная пробиться даже сквозь глухоту от контузии. — Замри и дыши!
Я сделала уверенный широкий шаг вперед, физически заслоняя Дениса своей спиной. Корсар оскалился еще сильнее, напрягая задние лапы.
Я не отвела взгляда. Резко подняла правую руку — ладонь открыта, пальцы жестко сомкнуты. Четкий, безапелляционный международный кинологический жест остановки.
— Корсар! ПЛАТЦ! (Лежать!)
Команда прозвучала на немецком языке с такой металлической, властной интонацией, которую невозможно просто подделать или выучить на гражданских курсах. Это был голос абсолютной альфы. Голос вожака стаи, который не терпит возражений и способен подчинить любую волю.
Собака замерла в воздухе, прервав прыжок. Ее глаза, налитые кровью от пережитого стресса, резко сфокусировались на моем спокойном лице. Инстинкт подчинения сильнейшему переборол панику. Напряженные мышцы расслабились, и массивный пес медленно, неохотно лег на холодный пыльный бетон, положив морду на вытянутые лапы и тяжело дыша.
Я тут же опустилась на колени рядом с Денисом. Два пальца профессионально легли ему на сонную артерию, проверяя пульс. Быстрый холодный взгляд на реакцию зрачков.
— Смотри на меня, сержант. Сколько пальцев видишь?
— Д-два… — прохрипел он, моргая глазами, по которым катились слезы от боли.
— Зрачки реагируют асимметрично. Легкая черепно-мозговая травма, барабанные перепонки, скорее всего, целы. Дыши, жить будешь.
Я плавно поднялась ровно в ту секунду, когда в бетон коридора ворвались запыхавшийся старший лейтенант Черный и дежурный медик с носилками. Перед ними предстала картина, ломавшая всякую логику: их боевой товарищ сидит у стены в полубессознательном состоянии, опаснейший пес лежит смирно, как плюшевая игрушка, а уборщица Соломия невозмутимо ссыпает пустые гильзы в пластиковое ведро, будто только что просто вытерла пыль с подоконников.
— Что тут, черт возьми… — начал Андрей, хватая ртом воздух после бега.
— У парня контузия от резкого перепада давления, — сухо бросила я через плечо, даже не глядя на офицера. — Собаку немедленно заберите в темное изолированное помещение. Никаких громких звуков минимум на два-три часа. У него глубокий стресс, может быть срыв.
Я взяла свое ведро и молча, не ускоряя шага, вышла из «Лабиринта», натянув капюшон старого пуховика глубже на глаза. Мои руки, спрятанные в карманах, едва заметно дрожали — не от испуга, а от токсичного боевого адреналина, о котором я умоляла себя забыть последние восемь лет.
Когда медики осторожно грузили Дениса на носилки, он нашел помутневшими глазами Андрея. Парень крепко схватил командира за рукав.
— «Беркут»… — едва слышно, шепелявя, прошептал сержант. — Эта Соломия… Она не гильзы собирает. Она… она не та…
— Заткнись и лежи смирно, береги силы, — буркнул Андрей, отцепляя его пальцы. Но его тяжелый, полный подозрения и тревоги взгляд, направленный мне в спину, ясно говорил о том, что он услышал и понял каждое слово.
Эта загадочная женщина становилась слишком заметной.