На плацу повисла гробовая, тягучая тишина. Слышно было только шум ветра. Даже фигурант удивленно опустил свой стек, напрочь забыв об отведенной ему роли.
Генерал Остапенко медленно, словно в замедленной съемке, поднялся со своего стула.
— Полковник Коцюба, — его голос прозвучал над плацем, как раскат грома перед бурей. — Что это за дешевый цирк вы мне тут устроили? Почему ваша хваленая «машина для штурмов» сейчас преданно облизывает руки техническому персоналу?
Андрей подбежал к нам, его лицо пылало от смеси жгучего стыда и неконтролируемой ярости. Он грубо схватил меня за плечо, силой разворачивая к себе.
— Ты что ему подсунула?! Ты его мясом с рук кормила, пока никто не видел?! — шипел он, разбрызгивая слюну.
— Уберите свои руки, лейтенант, — тихо, но с ледяным спокойствием сказала я.
— Я тебя в порошок сотру! — он окончательно потерял контроль над эмоциями. — Я тебя под статью за диверсию подведу!
Черный резко дернул меня за ворот старого пуховика, пытаясь физически оттолкнуть от собаки. Дешевая, изношенная годами ткань не выдержала такого нажима. Отвратительный звук рвущейся материи прозвучал в тишине неожиданно громко. Правый рукав треснул по шву и сполз вниз, полностью обнажив мое плечо и предплечье.
Время на плацу остановилось.
Буран, увидев прямую физическую агрессию в мой адрес, мгновенно среагировал. Он издал низкий, вибрирующий рык, от которого стынет кровь. Малинуа молниеносно встал между мной и Андреем, угрожающе оскалив белоснежные клыки на собственного инструктора, который кормил его два года. Черный замер как вкопанный, ошеломленно глядя в раскрытую пасть зверя.
Но взгляды всех остальных офицеров были прикованы не к разъяренной собаке. Они потрясенно смотрели на мою обнаженную руку.
Кожа там была сплошной страшной картой выживания. Сложное переплетение шрамов: следы от горячих осколков, глубокие ожоги и рубцы от пулевых ранений. Живого места почти не осталось. Но среди этого болезненного месива четко, ярко выделялась старая, выцветшая от времени и солнца татуировка на дельтовидной мышце.
Черный волк на фоне полной луны. Под ним — скрещенные тактические клинки. И надпись, которую зачитывали шепотом только те, кто был причастен к самым секретным операциям 2014-го:
«Тени бессмертны. Группа 7».
И ровно семь маленьких звездочек, выбитых полукругом. Шесть из них были плотно закрашены черным пигментом. Седьмая — оставалась пустым контуром.
Генерал Остапенко тяжело шагнул из-под навеса трибуны. Он шел через весь плац, не обращая внимания ни на лужи под ногами, ни на смущенный шепот иностранных гостей. Он подошел к нам вплотную и остановился в двух шагах. Его взгляд лихорадочно метался от моего усталого лица к татуировке и обратно.
— Мавка… — выдохнул он так, будто ему не хватило воздуха. — Соломия Величко. Позывной «Мавка». Командир сводной кинологической группы разведки.
Тишина на полигоне стала такой густой и тяжелой, что ее можно было резать ножом.
— Мы же похоронили тебя, — голос боевого генерала сорвался. — В августе 2014-го. Под Иловайском. Был официальный рапорт. Был закрытый гроб. Я лично подписывал представление на посмертное награждение…
Я печально, уголком губ, улыбнулась, медленно опуская руку и поглаживая горячую голову Бурана.
— В том гробу лежали строительные кирпичи, товарищ генерал. И остатки чьей-то амуниции. Там мало что можно было собрать после того, как нас накрыли прямой наводкой из «Градов».