— Но как это вообще возможно? Восемь лет… Где ты была все это время?! — генерал Остапенко не мог отвести взгляда от моих шрамов. Его голос дрожал от смеси шока и неподдельной боли.
— В подвалах. В плену. Почти три с половиной года, — мой голос звучал ровно, как зачитанный приговор. — Потом был очень тихий, непубличный обмен. Без прессы, без вспышек камер и радостных списков в новостях. Меня вытащили на нашу территорию полуживой. Я тогда весила меньше сорока килограммов, и врачи не давали гарантий, что мои внутренние органы снова заработают. Я слезно просила своих кураторов не сообщать в штаб и не звонить вам. Я хотела раствориться, исчезнуть для всех.
— Но почему, Соломия? Твои же все…
Я перевела тяжелый взгляд на шесть черных, мертвых звезд на своем плече.
— Потому что я каким-то чудом осталась дышать. А мои ребята — нет. Я, как командир группы, повела их на ту высоту под Иловайском. И я единственная, кто с нее вернулся.
Старший лейтенант Андрей Черный стоял белее медицинского бинта. Он неотрывно смотрел на «сумасшедшую контуженную уборщицу», которую еще пять минут назад унижал и дергал за дешевую одежду, и с ужасом осознавал: перед ним стоит абсолютная живая легенда. Человек, чье имя и позывной «Мавка» курсанты академии учили наизусть как миф, как недосягаемый идеал тактической работы. Женщина, которая со своей единственной собакой держала фланг, давая остаткам пехоты отойти, когда надежда уже умерла.
Инструктор Петрович, наблюдавший за этим из окружения, медленно снял с головы форменный берет, обнажив лысую, изрезанную шрамами голову.
— Мавка… — едва слышно прошептал старый кинолог, и по его щеке скатилась слеза. — Так выходит, те фронтовые байки про «волчью стаю» на Саур-Могиле… Это была не выдумка. Это были вы.
Я продолжала молчать. Буран еще крепче прижался к моим ногам, согревая меня своим теплом и готовый защищать от всего мира.
— А собаки… — генерал Остапенко наконец перевел растерянный взгляд на пса, который только что едва не разорвал своего нынешнего командира. — Этот малинуа? Почему он тебя не трогает?
— Буран — прямой внук моего Грома, — тихо, но чрезвычайно твердо сказала я. — Гром остался там, на той высоте в 2014-м. Он прикрывал мой отход, когда я пыталась вытащить из-под обстрела раненого снайпера. Он сознательно, без приказа, бросился на вражеский пулеметный расчет, чтобы отвлечь их внимание.
Вот почему они все знали. Все здешние боевые псы.
Генетическая память крови? Какая-то непостижимая древняя мистика природы? Или просто невидимый запах пороха, невосполнимых потерь и боли, въевшийся в мою кожу так глубоко, что его могли считывать только те, кто сам был рожден для войны и смерти?
Генерал Остапенко резко выпрямил спину, словно сбросив с себя десяток лет. Он идеально поправил воротник своего кителя и, полностью игнорируя присутствие потрясенных иностранных гостей, уставы, протоколы и субординацию, медленно, с максимальным уважением поднес правую руку к виску, отдавая воинскую честь женщине в грязном, порванном пуховике.
— Имею высочайшую честь стоять рядом с вами, капитан Величко.
Один за другим, словно по невидимой цепной реакции, украинские офицеры на плацу начали делать то же самое. Молодой сержант Денис, потрясенный полковник Коцюба, седой Петрович.
Только Андрей стоял, бессильно опустив руки вдоль тела, полностью раздавленный тяжестью собственной спеси и ничтожности. Он четко понял, что пытался читать мораль и учить жизни ту, которая эту жизнь теряла и отвоевывала обратно больше раз, чем он мог себе даже представить в самых страшных снах.
— Товарищ генерал, — мой голос прозвучал непривычно устало, я чувствовала, как адреналин покидает тело. — Я уже давно не капитан разведки. Я просто уборщица. Простите, у меня тут еще много работы, мусор из урн не убран до конца.
— Больше никаких швабр, Соломия, — железно, не терпя возражений, отрезал Остапенко. — Ты немедленно возвращаешься в строй. Нам нужно очень серьезно поговорить. В кабинете начальника базы. Прямо сейчас и без лишних ушей.
Я опустила глаза на Бурана, ласково почесав его за жестким черным ухом.
— Ну что, мальчик? — прошептала я ему так, чтобы никто не услышал. — Похоже, наше идеальное прикрытие сгорело дотла.
Но глубоко внутри, на самом дне души, я прекрасно понимала: это далеко не финал нашей истории. В моем кармане обжигала бедро тяжелая серебряная монета от седьмого члена моей группы. Того самого, кто, как и я, должен был навсегда остаться под выжженной землей Донбасса.
И если старый генерал наивно считал, что мое внезапное воскресение из мертвых — это самый большой и единственный шок на сегодня, то он очень, очень сильно ошибался.
В просторном кабинете начальника центра, полковника Коцюбы, густо пахло валидолом, крепким кофе и застарелым табачным дымом. Генерал Остапенко жестким, безапелляционным приказом выставил за дверь всех лишних — включая иностранную делегацию, оставив внутри лишь самого хозяина кабинета, начальника внутренней безопасности базы майора Злотника и меня.
Я сидела на самом краешке роскошного кожаного кресла, все еще в том разорванном, грязном пуховике, который теперь казался нелепым маскарадным костюмом на официальном приеме. Буран развалился прямо у моих ног, положив тяжелую морду на мой стоптанный ботинок. Время от времени пес издавал глухое предупреждающее рычание, стоило кому-то из мужчин сделать слишком резкое движение или повысить голос.
Остапенко молча подошел к сейфу, достал оттуда бутылку темного старого коньяка и разлил густой янтарь по трем стаканам. Мне, себе и Коцюбе. Майор Злотник отказался коротким, очень нервным жестом, сославшись на обострение язвы.
— За седьмую группу разведки, — глухо, с неприкрытым надрывом произнес генерал, поднимая стакан. — Не чокаясь.
Мы выпили. Обжигающая жидкость опалила горло, возвращая мне забытый вкус той прошлой, настоящей жизни, которую я так старательно пыталась закопать в бетон и забвение последние годы.
— А теперь рассказывай все, Соломия, — Остапенко оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. — Как ты вообще смогла выжить? Мы же тогда, после боев под Иловайском, нашли тела вашей группы. Экспертиза ДНК четко подтвердила личности шестерых. Седьмое тело было настолько изуродовано огнем, что… мы не сомневались: это ты. Тем более на нем обгорел твой личный армейский жетон с номером.
— Я отдала свой именной жетон «Призраку», — очень тихо, разглядывая свои изрезанные шрамами руки, сказала я. — Буквально за час до того рокового прорыва из окружения. Он свой где-то случайно потерял во время ночных перебежек, а у нас, знаете же, примета самая плохая — идти в мясорубку без металла на шее. Он был самым молодым, я хотела его успокоить.
— «Призрак»… — Коцюба глубоко нахмурился, пытаясь вспомнить. — Это Тарас Ворон? Твой заместитель командира группы?
— Да. — Я закрыла глаза, и картина того ада снова вспыхнула под веками, вызывая фантомную боль. — Нас просто сдали, товарищ генерал. Это не была случайная встречная засада на маршруте отхода. Враги ждали именно нас, на той проклятой высоте. Они идеально знали наш квадрат, знали время выхода до минуты, знали все наши активные радиочастоты. Нас расстреливали перекрестным артиллерийским огнем, как слепых котят. Ребята погибли в первые двадцать минут. А собаки…
Мой голос предательски сорвался, но я заставила себя проглотить этот колючий комок.
— Собаки пошли в лобовую атаку на их бронетехнику. Без приказа. Они выиграли мне драгоценные минуты жизни. Я поймала осколок от мины, отползла в густую «зеленку» и потеряла сознание. Там меня и подобрала их разведка. Почти три года каменных мешков, допросов и темноты в одиночке. Меня не светили ни в каких официальных списках Красного Креста, потому что их кураторы были уверены, что я знаю коды доступа к резервным каналам связи нашего штаба.
— А ты знала эти коды? — вдруг тихо и очень вкрадчиво спросил майор Злотник, сделав шаг от стены.
— Знала. Но я молчала все три года.
В кабинете повисла тяжелая пауза. Я медленно полезла в карман и достала металлическую монету. Молча положила ее на полированное дерево генеральского стола. Звон тяжелого серебра прозвучал в тишине кабинета как выстрел из снайперской винтовки.
Остапенко резко наклонился. Это был «челлендж коин» седьмой группы. Но не мой. На нем был четко выбит номер: 07.
— Номер Тараса Ворона, — окончательно побледнел генерал. — «Призрак».
— Я нашла этот кусок серебра на своей подушке ровно месяц назад, — твердо сказала я. — В съемной квартире. Дверь была заперта на все замки, сигнализация не сработала. Ни записки, ни телефонного звонка. Просто монета-призрак.
— Выходит, он выжил?! — полковник Коцюба не мог оторвать взгляда от серебряного диска.
— Если Тарас отдал мой жетон тому несчастному бойцу, что сгорел вместо него в той посадке… значит, он выжил в том аду. И он сейчас где-то очень, очень близко. И он пришел не просто так. И он пришел за предателем, который продал нас в 2014-м.