В течение недели после суда директора Ковальчука отстранили от должности без сохранения заработной платы. Управление образования публично объявило о внутреннем расследовании. А меньше чем через месяц независимый аудит полностью подтвердил всё, что Соломия разложила по полочкам в суде: свыше миллиона двухсот тысяч гривен фиктивных накладных, пропущенных через подставную фирму.
Прокуратура открыла уголовное производство. Брат жены Ковальчука пошёл на сделку со следствием и сдал своего родственника со всеми потрохами. Григорий читал об этом в местных новостях, сидя за своим кухонным столом, и почти никак не комментировал.
На следующий вечер после суда Нина застала отца на кухне. Было десять вечера. Он стоял у мойки, крепко вцепившись в край столешницы и тяжело дыша.
— Как давно? — резко спросила она.
Григорий даже не пытался делать вид, что не понимает, о чём она.
— Несколько месяцев. Эта боль в груди… Она то появляется, то исчезает.
— Григорий Максимович, — Нина встала в дверях, скрестив руки на груди. На её лице появилось то самое безэмоциональное выражение профессиональной медсестры, которое не терпело никаких возражений. — Сколько было таких приступов?
— Четыре… может, пять.
— Продолжительность?
— Секунд десять-пятнадцать.
— Характер боли? Острая?
— Нет, давит. Будто что-то тяжёлое положили.
— Одышка бывает?
— Иногда.
— Головокружение?
— Было один раз. Вчера в суде.
Нина на мгновение подняла глаза к потолку, глубоко вдыхая, пытаясь совладать со своим страхом. Потом строго посмотрела на отца:
— Завтра мы едем к кардиологу.
— Ниночка, дочка…
— Завтра. Утром. — отрезала она.
Григорий тяжело опёрся на столешницу:
— Я просто не хотел, чтобы вы волновались. У вас и так полно проблем, у каждой своя жизнь…
Нина пересекла кухню и встала прямо перед ним. Теперь ей было двадцать семь лет. Она была квалифицированной медсестрой реанимации, которая тянула двойные смены и могла ехать четыре часа без остановки, если папа звонил и его голос казался ей хоть немного встревоженным.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Наши жизни вообще начались только потому, что ты начал за нас волноваться, — тихо, но необыкновенно убедительно сказала она. — Каждая из нас сегодня жива, здорова и имеет будущее только потому, что ты достаточно переживал, чтобы поднять младенца с пола. Чтобы забрать сироту из кабинета директора. Чтобы спуститься в тот ужасный подвал с горячим супом и пледом. Ты волновался за нас каждый божий день. Поэтому ты не имеешь никакого права запрещать нам волноваться за тебя. Понял?
Григорий долго смотрел на неё. Его глаза заблестели. Потом он опустил взгляд в пол.
— Хорошо. Завтра.
Приём у врача был назначен на девять утра. Нина была за рулём. Соломия мерила шагами коридор перед кабинетом, а Лиля примчалась сразу после своего первого урока.
Врач назначил полное обследование: кардиограмма, анализы крови, стресс-тест. Результаты были готовы после обеда.
— Стенокардия напряжения, — констатировал седой кардиолог. — Проблема серьёзная, но контролируемая. Нужны лекарства, диета и немного меньше стресса. Будем регулярно наблюдаться. Но вам стоило обратиться гораздо раньше.
— Я был очень занят, — тихо сказал Григорий.
Врач перевёл взгляд на трёх молодых женщин, которые сидели в ряд на кушетке у стены.
— Заняты чем?
— Был занят собственным упрямством, — буркнула Нина.
Григорий молча взял рецепт. Он пообещал приходить на все плановые осмотры и принимать таблетки по графику. Когда они вышли к машине, Соломия достала из своей сумки большую пластиковую таблетницу на семь дней, разделённую на секции «Утро-Обед-Вечер».
— Где ты это взяла? — удивился мужчина.
— Купила ещё на прошлой неделе, — улыбнулась она. — Предчувствие.
Через три месяца в гимназии начался масштабный ремонт. Аудиторская проверка заставила государство вернуть украденные средства, и их направили туда, куда они должны были пойти с самого начала. В школу зашли настоящие строительные бригады. Заменили старую систему отопления. Заштукатурили и покрасили коридоры. Починили всю сантехнику.
Лиля смотрела из окна своего класса, как рабочие демонтируют ту самую батарею, которая была мёртвой с ноября. В тот день она проводила уроки для своих третьеклассников в тёплом кабинете впервые за всю зиму.
Соломия вернулась в город. Она отказалась от всех престижных собеседований в корпоративных фирмах и приняла предложение центра бесплатной правовой помощи, где вела дела людей, которые не могли позволить себе дорогих адвокатов.
Она звонила Григорию каждое воскресенье вечером:
— Как таблетки?
— Пью. Все по расписанию.
— Все-все?
— Все-все, Соля.
— А еда?
— Три раза в день.
— Вот это уже что-то новенькое.
Нина приезжала каждые вторые выходные. Она молча мерила ему давление, проверяла пластиковую таблетницу, чтобы убедиться, что нужные ячейки пусты, а потом они просто сидели на кухне, пили кофе и молчали. Григорий больше всего любил эти молчаливые утра.
Весной Лиля привела свой класс на экскурсию к Григорию. Двадцать шумных ребятишек выстроились в один ряд в обновлённом коридоре. Она остановила их у старой двери подсобки.
— Именно здесь раньше работал дедушка Григорий, — сказала она малышам. — Он заботился обо всей нашей школе.
Маленький мальчик из первого ряда задрал голову и посмотрел на седого мужчину:
— А вы правда тут жили?
— Нет, не жил, — мягко улыбнулся Григорий. — Но проводил здесь гораздо больше времени, чем дома.
— Моя мама говорит, что вы супергерой, — серьёзно заявил малыш.
Григорий смущённо посмотрел на Лилю. Она сияла.
— Я просто завхоз, — сказал он мальчику. — Я чиню вещи.
В июне управление образования устроило небольшую церемонию. Районный совет единогласно проголосовал за то, чтобы назвать полностью отремонтированный большой спортзал в честь Григория. Он узнал об этом, когда Лиля вручила ему официальное приглашение за воскресным обедом.
— Ни за что, — отрезал Григорий.
— Всё уже решено, — пожала плечами Лиля.
— Я не хочу, чтобы моим именем называли здание.
— Это не на здании, это просто маленькая табличка у двери, — успокоила его Соломия.
— Я не хочу табличку.
— Поздно, — Нина отпила чай. — Её уже отлили из бронзы.
Церемония состоялась солнечным субботним утром. Григорий надел свой старый костюм, который девочки силой отдали в химчистку. Спортзал был переполнен. Полностью перестелили пол, отшлифовали и покрыли свежим лаком. Та жуткая трещина исчезла без следа. Под потолком горели новые яркие лампы. А у главного входа висела солидная бронзовая табличка: «Спортивный зал имени Григория Максимовича. Посвящается человеку, который удерживал это здание от разрушения».
Григорий стоял перед ней и перечитывал текст трижды. А потом посмотрел на блестящий паркет. Его память мгновенно перенесла его на двадцать четыре года назад. В половине пятого утра. Холодное помещение, луч фонарика и детский плач из картонной коробки в углу.
Он обернулся к толпе. Все смотрели на него, ожидая речи. Он открыл рот, чтобы сказать что-то мудрое, но слова застряли в горле.
— Спасибо, — в конце концов сказал он. — Я… я больше не знаю, что сказать. Спасибо вам.
Люди взорвались аплодисментами. Григорий быстро отошёл от таблички и позволил своим девочкам окружить его, спрятавшись за их спинами от лишнего внимания.
И на этом всё закончилось.
Обычный воскресный вечер. Кухонный стол и три стула.
Соломия сидела на тяжёлом дубовом стуле. Нина устроилась на металлическом складном. Лиля сидела на своей синей деревянной табуретке. А Григорий сидел во главе стола. Конечно, это был круглый стол, и у него не было настоящего «главы», но девочки всегда оставляли это место для него.
Лиля приготовила ужин: запечённую курицу, картофельное пюре и салат. Григорий съел две полные порции, потому что Нина внимательно за ним следила, а она ещё на прошлой неделе постановила, что две порции — это его новый обязательный минимум.
После ужина Соломия мыла посуду. Нина вытирала её полотенцем, а Лиля расставляла по полкам. Григорий сидел за столом и просто смотрел, как они двигаются по его маленькой кухне. Они делали так с того самого возраста, когда впервые смогли дотянуться до столешницы.
Соломия поставила последнюю тарелку в сушилку, вытерла руки и обернулась:
— Ты сегодня какой-то молчаливый.
— Я всегда молчаливый, дочка.
— Сегодня молчаливее, чем обычно, — она села напротив него. — О чём думаешь?
Григорий медленно обвёл взглядом три стула. Дубовый с барахолки. Металлический из школьной столовой. Синяя табуретка, которую Лиля покрасила в двенадцать лет. Три стула, которые он собирал по одному, на протяжении длинной череды дней, пролетевших куда быстрее, чем он мог себе представить.
Он посмотрел на Соломию. На Нину. На Лилю.
— Я просто думал о том, — едва слышно произнёс он, — что всё получилось… вполне неплохо.
Соломия тепло улыбнулась. Нина опустила глаза, пряча растроганный взгляд в чашке с кофе. А Лиля просто потянулась через стол и положила свою ладонь поверх изуродованной руки отца.
Они долго сидели именно так. Никто не произнёс ни слова. Над их головами ровно гудела кухонная лампа — та самая, в которой Григорий наконец заменил стартер.
А снаружи, в конце улицы, тихо спала старая гимназия, в окнах которой отражались звёзды, а новенькая бронзовая табличка ловила последние лучи вечернего киевского солнца.