К тому времени Григорий уже перенёс младенца в свою каморку у теплового узла — самое жаркое и тёплое место во всём старом здании. Он заботливо укутал малышку в свою рабочую куртку и сидел рядом на перевёрнутом ведре, боясь даже дышать. Врачи быстро осмотрели ребёнка. Замёрзшая, голодная, но, на удивление, совершенно здоровая.
— Будем искать место, — тихо сказала сотрудница соцслужбы, заполняя какие-то бланки. — Дайте нам несколько дней. Патронатные семьи сейчас переполнены.
— А куда она поедет сегодня на ночь? — нахмурился Григорий.
— У нас есть кризисный центр…
— Я могу забрать её к себе, — слова вырвались быстрее, чем он успел подумать.
Женщина оторвала взгляд от бумаг и внимательно посмотрела на него. Сорокатрёхлетний мужчина в потёртом свитере, с натруженными руками, бережно державший крошечный свёрток посреди школьной подсобки.
— Григорий Максимович, это очень благородно с вашей стороны, но у нас есть процедуры…
— Я знаю про ваши процедуры, — тихо перебил он. — Я просто говорю, что у меня есть свободная комната. Она… она принадлежала моему сыну.
Что-то едва заметно дрогнуло на лице женщины.
— Вашему сыну?
— Он умер. Очень давно.
Она посмотрела на младенца, потом снова на завхоза и тяжело вздохнула.
— Несколько дней, — сказала она, убирая ручку. — До четверга мы найдём для неё семью.
— До четверга меня устраивает.
Четверг наступил и прошёл. Небольшой частный домик Григория на старой Дарнице имел две комнаты и крошечную ванную с окошком, которое никогда до конца не закрывалось. Во второй комнате до сих пор стояла детская кроватка. Над ней висела карусель из деревянных звёздочек, которые Григорий когда-то выстругал собственноручно. На матрасе сидел старый плюшевый медведь, а на полке пылилась стопка детских книжек. Со дня похорон мужчина ни разу не открывал эту дверь и не собирался делать этого до конца жизни.
Но в ту ночь, когда он принёс девочку домой, он нажал на ручку. Он долго стоял на пороге, вдыхая запах старой пыли и остановившегося времени. Потом молча закатал рукава, вымыл кроватку до блеска, выстирал и высушил на батарее старое постельное бельё, и только после этого уложил младенца спать.
Она проспала ровно два часа. А потом проснулась с таким криком, что едва не звенели стёкла. Григорий разводил смесь из баночки, которую ему дала соцработница, кормил её, носил на руках, ждал, пока она срыгнёт, менял подгузник и часами ходил с ней туда-сюда по тесной комнате, напевая какие-то бессмысленные мотивы без слов. Как только она затихала, проходило полтора часа — и всё начиналось снова.
На рассвете он осознал, что спал от силы минут сорок. На его единственной чистой рубашке было пятно от молочной смеси, а шею нестерпимо ломило после ночи в старом кресле-качалке. Он стоял на кухне, заваривая свой дешёвый кофе, смотрел в окно на серое киевское утро и вдруг понял: это был первый день за последние годы, когда он проснулся без уничтожающего чувства пустоты.
Обещанные «несколько дней» превратились в неделю. Неделя растянулась на две. Соцработница периодически звонила, но новости были неутешительными: кризисные центры переполнены, очередь из приёмных семей не движется. Она осторожно спрашивала, справляется ли он и нужны ли ему вещи. Григорию было нужно абсолютно всё, но он не сказал ни слова. Он просто пошёл на ближайший рынок и на все свои сбережения накупил подгузников, бутылочек, пелёнок и дешёвую пластиковую ванночку.
Директор гимназии, суровая, но справедливая женщина, которая знала Григория ещё с его первого рабочего дня, разрешила ему брать ребёнка на работу. Она не подписывала никаких официальных приказов. Просто встретила его в коридоре, внимательно посмотрела поверх очков и сказала:
— Устрой себе место в дальней подсобке. И держи дверь закрытой, если нагрянет комиссия из управления образования.
Григорий отгородил угол своей каморки старой ширмой, застелил его одеялами и поставил туда детское автокресло, которое купил за бесценок на барахолке. Теперь он мыл коридоры, а ребёнок спал в нескольких метрах от него. Когда она начинала плакать, он брал её на руки, усаживал на бедро и продолжал работать одной рукой, ловко выжимая швабру.
Учителя, конечно же, всё заметили. Их невозможно было обмануть. Учительница вторых классов молча принесла большой пакет детской одежды, из которой выросла её внучка. Преподавательница музыки оставила на его столе две упаковки дорогой импортной смеси. А тётя Валя, главная повариха школьной столовой, начала каждый день оставлять на тумбочке у подсобки тарелку с горячим обедом, не говоря при этом ни слова.
Никто не спрашивал Григория о его долгосрочных планах. Никто не читал нотаций, что ему не потянуть ребёнка на зарплату дворника. Они просто наблюдали, как мужчина, в чьих глазах годами стояла глухая тьма, вдруг снова вернулся к жизни.
Он назвал её Соломией. В честь своей матери. Его мама всю жизнь проработала поваром в заводской столовой на Полтавщине, подняла на ноги четверых детей на копеечную зарплату и ни разу не пожаловалась на судьбу. Когда Григорию было десять, и соседские мальчишки насмехались над его поношенными ботинками, мать посадила его за стол, погладила по голове и сказала: «Ты человек, Гриша. С чистой душой. И этого достаточно, не позволяй никому говорить тебе иное». Григорий решил, что если эта маленькая найденыш и должна носить чьё-то имя, то только её.
Прошло четыре месяца. Однажды вечером телефон снова зазвонил.
— Григорий Максимович, мы до сих пор не нашли семью, — голос соцработницы был мрачным. — Родственников нет. Должна быть честной: шансы на то, что биологическая семья объявится, равны нулю.
— И что с ней будет? — мужчина замер, сжимая трубку.
— Её переведут в детский дом.
Григорий молчал. Он смотрел, как маленькая Соломия мирно сопит в своей кроватке.
— А если я оставлю её себе?
— Вам придётся подавать в суд на оформление опеки. Будут слушания, проверки условий проживания, справки о несудимости, комиссии…
— Какие документы мне нужно собрать?
Судебное заседание состоялось через три недели в Дарницком районном суде. Григорий сидел в зале в единственном костюме, который у него был — старом, советского кроя, когда-то купленном в секонд-хенде, и тот висел на его широких плечах мешком. Накануне вечером он до блеска натёр свои старые ботинки куском ткани, смоченным в подсолнечном масле, потому что на крем для обуви денег не осталось.
Судья — строгий мужчина в мантии — долго листал дело, а потом тяжело посмотрел на Григория.
— Гражданин, вы просите суд предоставить вам постоянную опеку над младенцем.
— Да, ваша честь.
— Вы работаете завхозом в школе.
— Да, ваша честь.
— И вы планируете воспитывать ребёнка самостоятельно, не имея жены.
— Да.
— Вы вообще понимаете финансовые требования? Медицинское обслуживание, одежда, питание, будущее обучение? Осознаёте ли вы стоимость базовых потребностей ребёнка в наше время?
Григорий выпрямился. Его костюм был велик, от обуви едва заметно пахло маслом, но он заполнил это пространство всем достоинством, какое в нём было.
— Ваша честь, я знаю, кто я такой. Я мою полы, чищу трубы и меняю замки. Я не зарабатываю больших денег. Но этого ребёнка оставили на холодном полу в моём здании. Я кормлю её, меняю пелёнки и не сплю с ней ночами уже четыре месяца. Никто другой за ней не пришёл. Ни одна живая душа.
Он сделал паузу и посмотрел судье прямо в глаза.
— Ей нужен человек, который будет рядом. И я здесь.
Соцработница, вызванная как свидетель, подтвердила каждое слово:
— За четыре месяца ни одна семья не заинтересовалась этой девочкой. Григорий Максимович был её единственным опекуном. Ребёнок здоров, набирает вес и развивается по возрасту. И, опираясь на свой профессиональный опыт, могу утверждать: он самый внимательный отец, которого я встречала за годы своей работы.
В тот же день судья вынес решение о временной опеке. Полное удочерение оформили через полгода, после десятков проверок и справок о несудимости, которые оказались кристально чистыми, ведь Григорий за всю свою жизнь не нарушил ни одного закона.
Он выходил из здания суда, держа на одной руке Соломию, а в другой — пластиковую папку с решением. Женщина из канцелярии, проходя мимо, придержала для него тяжёлую дверь.
— У вас большое сердце, мужчина, — тихо сказала она.
Григорий посмотрел на малышку, которая как раз сосредоточенно жевала воротник его затёртой куртки.
— Ей просто нужен был человек, — улыбнулся он. — Вот и всё.