Это было очень давно. Соля сделала свои первые шаги на старой кухне его «хрущёвки». За тем самым шатким кухонным столом она каждый вечер делала уроки — от первых каракулей в прописях до выпускных экзаменов в старшей школе. Она спорила с ним в подростковом возрасте, сама поступила на бюджет в Национальный университет, тянула три подработки одновременно и два месяца назад блестяще сдала экзамен на адвоката. Григорий сидел в заднем ряду во время торжественной церемонии её присяги, одетый в тот самый костюм из секонд-хенда. Он по-прежнему висел на нём мешком, но мужчине было всё равно — он плакал от гордости.
А сейчас он сидел за этим же столом, и стопка казённых бумаг называла его вором.
Около одиннадцати вечера послышался грохот автомобильной дверцы. Свет фар скользнул по кухонному окну, а на крыльце раздались быстрые шаги. Григорий открыл входную дверь. На пороге стояла Соломия с небольшим чемоданом на колёсиках и тяжёлой кожаной сумкой через плечо. Она была в строгом сером брючном костюме. Григорий сразу это заметил: его маленькая девочка выглядела как настоящий, солидный адвокат.
— Тебе не нужно было срываться ночью… — начал он, но она только махнула рукой.
Соломия молча прошла мимо него на кухню и замерла, увидев стол. Бумаги были разложены повсюду. Текст иска. Детализированные списки. Акты приёма-передачи с аккуратно напечатанной фамилией Григория.
Она бросила сумку на пол, отодвинула тяжёлый дубовый стул и села. Взяла первую страницу и начала читать. Её поза была такой знакомой: наклонившись вперёд, одной рукой быстро перелистывает листы, другая крепко прижата к столешнице. Именно так она сидела над домашними заданиями по математике, пока Григорий мыл пол вокруг неё.
Через несколько минут она подняла глаза:
— Рассказывай. Всё, что знаешь.
Григорий рассказал всё, хотя знал немного. Письмо пришло без предупреждения. Никаких звонков из районо или дирекции. Просто толстый пакет документов в казённом конверте с печатью.
Соля читала каждую страницу. Иск насчитывал более сорока листов, и она прорабатывала его так же, как делала всё в своей жизни — медленно, дотошно, вчитываясь в каждую запятую. Григорий сидел напротив и молча пил свой холодный, горький кофе.
Через час она подняла голову:
— Григорий, тут всё очень конкретно. Даты, номера накладных, точные суммы. Они утверждают, что ты делал заказы на поставку материалов, которые так и не доезжали до школы. Строительные инструменты, пиломатериалы, сотни литров дорогой краски, импортные светильники…
— Я каждый месяц подписывал бланки заявок! Это была моя обязанность как материально ответственного лица.
— Эти бумаги говорят, что ты заказывал материалы, которые так и не появились в здании. И это продолжалось годами.
— Каждый гвоздь, каждая банка краски, которые я просил, шли в дело! — голос Григория дрогнул. — Я же вёл учёт, Соля!
— Какой учёт? — она мгновенно напряглась.
— Свои тетради. Я записывал туда каждый ремонт, который делал. Каждую заявку, которую подавал, каждую лампочку, которую вкрутил.
Соломия посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Где эти тетради?
— В шкафу в коридоре. У меня там целый архив, за несколько десятков лет.
Соломия едва заметно улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной. Она перевела взгляд на документы.
— Кто такой Валерий Эдуардович Ковальчук?
— Наш новый директор. Его прислали где-то полтора года назад, после того как прежняя директор ушла на пенсию.
— Что ты о нём знаешь?
— Да ничего особенного. Всегда в наглаженных рубашках, говорит много и красиво. В первый же месяц работы урезал бюджет на содержание школы почти до нуля. Недавно я зашёл к нему в кабинет и сказал, что запасы моющих средств и краски заканчиваются, хотя по отчётам деньги на них выделялись исправно. А через две недели… получил вот это, — он кивнул на бумаги.
Соля долго молчала. Потом тихо попросила:
— Расскажи мне про гимназию. Про всё.
— С чего начать? — мужчина посмотрел на свои натруженные руки.
— С самого начала.
И Григорий начал рассказывать. Не о суде. А о самом здании, которое стало его вторым домом. О длинных гулких коридорах, которые он мыл до рассвета. О старых чугунных батареях, которые чинил с помощью деталей с ближайшего хозяйственного рынка. О дырявой крыше, которую крыл своим рубероидом. О той самой каморке под лестницей, где он хранил свои инструменты, рабочие тетради и где когда-то стояло автокресло с маленькой Солей.
И о той самой подсобке, куда каждый день приходила маленькая девочка с учебниками и спрашивала, есть ли у дяди Гриши печенье.
Нина была дочерью Екатерины, женщины, которая работала на две ставки в местной дешёвой столовой «Домашний вкус». Она приходила на смену затемно и уходила поздно вечером, работая шесть дней в неделю. У Екатерины всегда были тёмные круги под глазами от хронического недосыпа и шершавая, потрескавшаяся кожа на руках от постоянного мытья посуды в горячей воде с хлоркой. Но каждое утро она вела маленькую Нину в школу в идеально чистой одежде, с туго заплетёнными косичками.
Нине тогда было пять лет. Она была тихой, мелкой для своего возраста девочкой. На уроках всегда садилась за последнюю парту и никогда не поднимала руку, потому что очень стеснялась.
Каждый день ровно в 15:15, когда звенел звонок и шумная детвора высыпала на улицу, Нина тихой тенью появлялась на пороге каморки Григория. Она не стучала. Просто приходила, садилась на перевёрнутое ведро у двери и спрашивала:
— Дядя Гриша… у вас есть крекер?
У Григория всегда был крекер. После её второго визита он специально купил несколько пачек солёного печенья и держал их на верхней полке. Он давал ей несколько штук, и она грызла их по одному, пытаясь разобраться с домашним заданием по математике.
— Сколько будет семь плюс восемь? — спрашивала она, глядя на свои пальчики.
— А ты как думаешь?
Она долго считала.
— Пятнадцать.
— Вот видишь, сама знаешь, — улыбался он.
Это продолжалось месяцами. Григорий никогда не спрашивал, почему она не ходит в группу продлённого дня. Он и так всё понимал: у Екатерины просто не было на это денег. Столовая не отпускала женщину до шести вечера, а оставить ребёнка было не с кем. Так что каждый день завхоз и маленькая первоклассница сидели в подсобке. Она делала уроки, а он перебирал инвентарь, заполнял свои тетради и отвечал на её бесконечные вопросы.
Иногда она засыпала прямо на ведре, положив голову на колени. Тогда Григорий брал её на руки, относил на старый диван в приёмной и ждал, пока Екатерина примчится на своём стареньком «Ланосе». Она вбегала прямо в рабочем фартуке, от неё пахло пережаренным маслом и усталой покорностью.
— Спасибо вам, Григорий Максимович, — каждый раз повторяла она со слезами на глазах. — Я не знаю, что бы без вас делала. Она вам не мешает? Нина дома только о вас и говорит. Говорит, что вы самый умный мужчина во всей школе.
Григорий тихо смеялся:
— Она просто ещё не видела нашего учителя физики.
Екатерина улыбалась в ответ. Это была очень усталая, но удивительно светлая улыбка.
Авария произошла в феврале. Стоял страшный гололёд. Большая фура-рефрижератор вылетела на встречную полосу на окружной дороге. Екатерина как раз возвращалась со смены. Её старенький «Ланос» превратился в смятую жестянку. Она умерла ещё до приезда скорой.