В тот день Нина, как всегда, сидела в каморке Григория, когда к ним зашла завуч. Григорий лишь раз взглянул на её бледное, как мел, лицо и сразу всё понял. Он уже видел такое выражение раньше — в больничном коридоре, когда врачи вышли из реанимации, где лежал его Данилка, и земля ушла из-под ног.
— Ниночка, солнышко, — голос завуча дрожал. — Пойдём со мной на минутку в кабинет?
Нина испуганно посмотрела на завхоза. Он кивнул, сглатывая ком в горле.
— Иди, маленькая. Я буду здесь.
Ей рассказали всё в кабинете директора. Григорий стоял под дверью и слышал, как она начала плакать. Это не была истерика. Это был тихий, глухой стон ребёнка, который ещё не знает слов, чтобы описать свою боль.
Он ждал. Минут через двадцать завуч вышла в коридор, вытирая глаза платком:
— Служба по делам детей уже едет. Мы обзвонили всех из её анкеты.
— Кто-то приедет? — спросил Григорий.
— Никого нет. Вообще никого.
Мужчина решительно открыл дверь и вошёл в кабинет. Нина сидела в большом кожаном кресле, её маленькие ножки даже не доставали до пола. На коленях лежала раскрытая тетрадь по математике. Её лицо было мокрым от слёз, но она уже не плакала — просто молча смотрела в одну точку пустыми глазами.
Он подвинул стул и сел рядом.
— Дядя Гриша? — её голосок едва был слышен.
— Я здесь, Нина.
— Моя мама умерла.
— Знаю, солнышко. Знаю.
— А что теперь будет со мной?
У Григория не было правильного педагогического ответа. Поэтому он сказал единственное, что мог гарантировать:
— С тобой всё будет хорошо.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я за этим прослежу.
Он подал документы на опеку в ту же неделю. На этот раз соцработником был молодой парень в дешёвом галстуке, который постоянно заглядывал в свои бланки. Григорий быстро заполнил каждую графу — он уже знал эту бюрократию наизусть.
— Гражданин, у вас на иждивении уже есть один малолетний ребёнок, — строго сказал парень.
— Знаю.
— И ваши доходы… они же минимальные. Вы работаете завхозом.
— Это я тоже знаю.
— Взять второго ребёнка в таких условиях — это просто нереально…
— Слушай сюда, парень, — Григорий подался вперёд. — Эта девочка месяцами сидела в моей подсобке. Она ест мои крекеры, делает уроки на перевёрнутом ведре и засыпает у меня на руках. Её мать только что разбилась, и ни один человек в мире за ней не пришёл. Я не спрашиваю тебя, реально это или нет. Я требую, чтобы вы отдали её мне.
Парень долго смотрел на завхоза, а потом молча начал ставить печати на бумаги.
Соломии было всего два года, когда Нина переехала к ним. Григорий перенёс вещи младшей в свою комнату, а Нине отдал отдельную. Соля немного покапризничала в первый вечер, а потом привыкла — она всегда быстро адаптировалась. С Ниной было гораздо сложнее.
Первую неделю она вообще не разговаривала. Она просто сидела на кухне и смотрела в свою тарелку. Каждое утро Григорий готовил ей яичницу с тостами — именно так, как когда-то готовила Екатерина. Но однажды утром, на восьмой день, он вошёл на кухню и замер: маленькая Нина стояла у газовой плиты.
— Ты что делаешь? — испуганно спросил он.
— Делаю яичницу, — тихо сказала она, разбивая яйцо на сковородку. — Вы делаете её неправильно. Мама всегда добавляла немного молока.
Григорий молча наблюдал, как пятилетний ребёнок учит его готовить правильный омлет. В то утро они впервые позавтракали вместе, сидя в тишине на старой кухне. Это была первая полноценная еда, которую она съела со дня смерти матери.
А потом в их жизни появилась Лиля.