Недели, наступившие после того тихого, переломного вечера, напоминали хождение по тонкому льду, где каждый шаг мог стать как спасением, так и катастрофой. Алексей Воронов полностью погрузился в новое для себя состояние — состояние человека, который учится слушать и слышать. Он отодвинул дела «Глобал Инвест Груп» на второй план, делегировав большую часть полномочий заместителям. Теперь его главным приоритетом было доказать Оксане свою внутреннюю трансформацию.
Они начали проводить больше времени вместе. Это не были шумные свидания или показные жесты. Они могли просто молча готовить ужин на кухне пентхауса, нарезая овощи под тихий джаз, или обсуждать новые книжные издания, сидя на разных концах дивана. Лёд между ними медленно, но неотвратимо таял. Алексей замечал, как исчезает напряжение в плечах Оксаны, когда он входит в комнату, как её взгляд перестаёт быть колючим, как иногда на её губах появляется едва заметная, но искренняя улыбка.
Однако интуиция, которая годами помогала Воронову выживать в жестоком мире киевского бизнеса, била тревогу. Несмотря на очевидный прогресс, он чувствовал: между ними всё ещё лежит какая-то невидимая пропасть. Оксана всё ещё держала в себе тайну. Порой, когда она думала, что он не смотрит, её глаза заволакивала такая глубокая, бездонная меланхолия, что Алексею становилось жутко. Это была боль, которую невозможно объяснить одной лишь потерей отцовской компании. Она явно ждала подходящего момента, чтобы нанести последний, самый болезненный удар, и он не знал, выдержит ли его.
Этот момент наступил поздним вечером, когда Киев накрыл затяжной, тяжёлый ливень. Дождь неистово барабанил по панорамным окнам их квартиры на Печерске, капли стекали по стеклу, искажая огни ночного города. Алексей вошёл в гостиную и увидел Оксану. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Её силуэт казался таким хрупким и одиноким, что у Воронова болезненно сжалось сердце.
Он подошёл ближе, стараясь не делать резких движений. Атмосфера в комнате была наэлектризована, как перед ударом молнии. Неизвестность больше не могла длиться. Он должен был разрушить эту последнюю стену.
— Оксана, — его голос прозвучал тихо, почти умоляюще. Он остановился в нескольких шагах от неё. — Я знаю, что ты всё ещё что-то скрываешь. Я чувствую это каждый раз, когда ты смотришь на меня и вдруг замыкаешься в себе. Умоляю… если между нами осталось ещё что-то невысказанное, я должен это знать. Какой бы страшной ни была эта правда.
Оксана не шевельнулась. Она продолжала смотреть на потоки воды за окном, и только её учащённое дыхание выдавало внутреннюю борьбу. Тишина в гостиной стала невыносимой. Алексей чувствовал, как холодеют его пальцы. Он боялся надавить слишком сильно и разрушить то хрупкое доверие, которое они едва начали выстраивать.
Наконец она медленно повернула к нему голову. В её глазах стояли слёзы, которые она больше не пыталась скрыть, а на лице застыло выражение такой глубокой печали, что Алексею захотелось закрыть глаза.
— Ты прав, Алексей, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Есть ещё кое-что. То, о чём у меня не было сил говорить раньше. Я думала, что заставлю тебя заплатить только за смерть отца и нашу разрушенную жизнь… но это была не единственная моя потеря.
Алексей почувствовал, как внутри всё сжимается. Его разум лихорадочно искал варианты, но ни один из них не был правильным.
— Что ты имеешь в виду? — прошептал он, не узнавая собственного голоса. — Что ещё случилось?
Оксана опустила глаза на свои руки, крепко сцепленные в замок. Она глубоко вдохнула, собирая последние крохи мужества.
— Ты помнишь те месяцы, когда твой холдинг поглощал нашу компанию «Транс-Гарант»? Когда суды выносили решение за решением не в нашу пользу, а отцовские счета были заморожены? — начала она, и каждое слово падало в тишину, как камень. — Я говорила тебе, что ты уничтожил мою семью. Но ты уничтожил не только тех, кто уже жил. Ты уничтожил и ту жизнь, которая только должна была появиться.
Алексей моргнул, пытаясь осмыслить смысл её слов. В голове закружилось.
— Я… я не понимаю… — пробормотал он, чувствуя, как перехватывает дыхание.
Оксана подняла на него глаза, и по её щекам покатились горячие слёзы.
— Я была беременна, Алексей.
Эти три слова ударили его сильнее, чем пуля в упор. Земля мгновенно исчезла из-под ног. Алексей пошатнулся и был вынужден опереться рукой о спинку кресла, чтобы не упасть.
— Когда мой отец умер от сердечного приступа, — продолжала Оксана, и её голос теперь звучал глухо, разрываясь от подавленных рыданий, — когда на нас обрушились все эти долги, угрозы кредиторов и абсолютное, беспросветное отчаяние… мой организм просто не выдержал. Стресс и горе оказались слишком сильными. Я потеряла ребёнка.
Комната вокруг Воронова начала вращаться. Тошнота подступила к горлу. Его мозг отказывался воспринимать этот чудовищный факт. Он думал, что его вина уже достигла своего абсолютного дна, когда он узнал о смерти её отца. Но сейчас под этим дном открылась настоящая пропасть. Его агрессивные бизнес-игры, его жажда победы, его безжалостные амбиции — они стоили жизни нерождённому ребёнку. Жизни, о которой он даже не подозревал, распивая шампанское в честь очередной успешной сделки.
— Боже мой… — только и смог выдохнуть Алексей. Он медленно опустился на колени перед подоконником, где сидела Оксана. Его руки затряслись, а из глаз, впервые за много лет, полились горькие, жгучие слёзы. — Оксана… нет… умоляю, скажи, что это неправда…
— Это правда, — жёстко ответила она, хотя сама плакала. — Ты не знал об этом, Алексей, потому что тебе было абсолютно безразлично, что происходит с теми, кого ты переезжаешь своим катком. Ты забрал у меня отца, а потом забрал и моего ребёнка. А сам жил дальше, будто ничего не случилось.
Её слова рвали его сердце на части. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Никакие деньги мира, никакие благотворительные фонды или компенсации не могли вернуть потерянного малыша. Он смотрел на Оксану, на её заплаканное лицо, и чувствовал к себе такое всеобъемлющее отвращение, какого никогда прежде не знал.
— У меня нет слов… — Алексей склонил голову, пряча лицо в ладонях. Его плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. — Я чудовище. То, что я натворил, невозможно простить. Я даже не смею просить у тебя прощения. Но я клянусь своей жизнью, Оксана… я бы отдал всё, абсолютно всё, что у меня есть, лишь бы только вернуть время назад и всё исправить.
Оксана долго смотрела на него. Она видела перед собой не всемогущего владельца «Глобал Инвест Груп», не самодовольного мажора, а полностью разбитого, раздавленного горем человека. Он осознал масштаб своего преступления, и этот груз только что раздавил остатки его эгоизма.
Тишина, воцарившаяся в гостиной под шум дождя, была невероятно тяжёлой. Оксана глубоко вздохнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. На её лице появилось выражение невероятной усталости, но вместе с тем — какой-то новой, тихой мудрости.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя за это, Алексей, — сказала она искренне и прямо. — Эта боль всегда будет со мной. Это то, что невозможно просто забыть и вычеркнуть. Но… — она сделала паузу, внимательно глядя в его покрасневшие от слёз глаза, — я вижу твой ужас. И я вижу, как ты пытаешься измениться сейчас. Возможно… возможно, когда-нибудь настанет день, когда я найду в себе силы оставить это в прошлом и двигаться дальше. Но это будет не сегодня и не завтра.
Алексей поднял голову. В её словах не было обещания быстрого примирения, но не было и приговора. Это был шанс. Крошечный, едва заметный луч света в непроглядной тьме его вины.
— Я буду ждать столько, сколько нужно, — прошептал он, его голос прерывался от волнения. — Я буду доказывать тебе каждый день, что я другой. Я стану человеком, которому ты сможешь доверять. Я сделаю всё, Оксана. Всё.
— Посмотрим, Алексей, — тихо ответила она, глядя в темноту за окном. — Посмотрим.
Она поднялась и медленно вышла из комнаты. Воронов остался сидеть на полу в полутёмной гостиной, слушая, как дождь смывает остатки его прежней жизни. Впереди был невероятно долгий и болезненный путь, но впервые за эти месяцы он точно знал, куда должен идти. В его душе появилась надежда.