Мария Васильевна умерла через полгода в обычной киевской больнице. Она держала его за руку и, проваливаясь в туман сильнодействующих обезболивающих, постоянно просила прощения за то, что разрушила его карьеру.
Горе не просто сломало Илью — оно выжгло его изнутри, оставив одну лишь пустоту. В тот же вечер, за старыми гаражами возле больницы, он развел костер из своих научных записей. Он удалил все контакты профессоров, выбросил в мусор свои награды и медали. Гениальный математик Илья Мартынюк перестал существовать.
На его месте остался призрак, который брался за любую черную работу. Прошло пять лет. Теперь он толкал тележку с моющими средствами по коридорам Национального Столичного Университета — того самого вуза, который когда-то умолял его прочитать хотя бы одну гостевую лекцию.
Но цифры никогда не отпускали его окончательно. Каждую ночь, когда гас свет и студенты расходились по общежитиям, он стоял перед густо исписанными досками. Илья мысленно решал оставленные там уравнения, прежде чем безжалостно смыть их мокрой тряпкой. Это был его тайный ритуал. Единственный способ прикоснуться к прошлой жизни, не возвращаясь в нее.
Никто на кафедре математики даже не догадывался, что полы в их кабинетах моет настоящий гений.
Через три дня после того странного вечернего инцидента началось настоящее противостояние. Это случилось на семинаре Виктории по высшему анализу. Она как раз вдохновенно расписывала сложное доказательство, когда дверь открылась и вошел Илья, чтобы забрать мусор из корзин.
Виктория замерла на полуслове. Ее челюсть нервно сжалась — она не терпела таких грубых вторжений в свой идеальный процесс.
— Вы не могли бы зайти позже? — ледяным тоном спросила она. — Мы тут, вообще-то, заняты важными вещами.
Ее интонация не оставляла сомнений: то, чем занимался он, не имело никакого смысла по сравнению с ее великой наукой. Илья виновато кивнул, подхватил пакеты и уже собирался выйти. Но когда он поворачивался, его взгляд невольно скользнул по доске.
Она допустила ошибку. Очень незаметную, тонкую, но критическую в формуле производной. Эта маленькая неточность разрушала всю дальнейшую логику доказательства. Годы подавленных инстинктов сработали быстрее здравого смысла.
— В третьей строке должен быть минус, — тихо произнес Илья.
В аудитории воцарилась мертвая тишина. Двадцать две головы одновременно повернулись к двери, уставившись на уборщика, который только что осмелился поправить их гениальную и беспощадную профессоршу. Тишина натянулась, как струна, готовая вот-вот лопнуть.
Лицо Виктории вспыхнуло. Горячий, колючий багрянец быстро пополз от воротника ее шелковой блузки к идеально подчеркнутым скулам. Тишина в аудитории стала такой густой, что, казалось, ее можно было резать скальпелем.
— Простите, что вы сказали? — ее голос зазвенел металлом, в нем появились те опасные, едва уловимые нотки, от которых студенты обычно инстинктивно вжимались в спинки стульев.
Илья мгновенно осознал свою ошибку. Он почувствовал на себе физическую тяжесть двух десятков пар глаз. Годами он строил вокруг себя невидимую стену, приучал себя быть просто «человеком с тележкой», тенью, на которую никто не обращает внимания. И вот сейчас, из-за какого-то дурацкого математического рефлекса, он сам разрушил собственное прикрытие.
— Ничего, госпожа профессор. Простите за вмешательство. Зайду убрать позже, — он крепче перехватил ручку пластиковой тележки и повернулся к двери, мечтая только об одном — исчезнуть.
Но Денис Коваленко, отличник с первого ряда, уже нервно щелкал клавишами своего ноутбука, прогоняя формулу через симулятор.
— Виктория Александровна… — неуверенно, словно извиняясь за собственные слова, пробормотал Денис. — Знаете, а он… он прав. В третьей строке действительно ошибка со знаком. Там должен быть минус, иначе производная не сходится.
Унижение накрыло Викторию мгновенной, жгучей волной. Это было похоже на пощечину на глазах у толпы. Ее рука слегка задрожала, когда она медленно повернулась к зеленой доске. Она пробежалась взглядом по своим идеальным, ровным строкам. Ошиблась. Она действительно ошиблась в базовом выводе, как первокурсница.
Виктория молча стерла плюс и написала минус. Она не произнесла ни слова, но атмосфера в комнате скисла, превратившись в удушливый, токсичный коктейль из чужого стыда.
Вдруг она снова обернулась к двери. На ее лице появилась улыбка, которая совершенно не коснулась глаз. Это был оскал загнанной в угол хищницы, решившей атаковать первой.
— Что ж, раз вы такой глубокий знаток высшей математики, — ее тон был острым, как битое стекло, — возможно, вы захотите решить уравнение, которое я оставила в главной аудитории? Кстати, мое предложение остается в силе. Решите его до понедельника — и я выйду за вас замуж.
Несколько студентов нервно хихикнули, но смех вышел натянутым и пустым. Остальные просто опустили глаза, чувствуя острую неловкость от откровенной жестокости своей преподавательницы. Она сознательно втаптывала этого парня в грязь, защищая собственное раздутое эго.
Пальцы Ильи с такой силой сжали ручку тележки, что костяшки побелели. Пять лет он был пустым местом. Пять лет он глотал презрение. Но сейчас, глядя в эти холодные, надменные глаза женщины, которая оценивала людей исключительно по их статусу, он почувствовал, как в груди вспыхивает давно забытое пламя. Это было желание не доказать что-то ей, а вернуть себе право быть собой. Хотя бы на мгновение. Тот гениальный математик, которого он похоронил вместе с матерью, вдруг резко и болезненно пробился на поверхность.
— Хорошо, — сказал он тихо, но его голос прозвучал неожиданно твердо, заглушая внутреннее землетрясение. — Дайте мне одну неделю.