Виктория замерла. Она моргнула, не веря собственным ушам. Абсурдность ситуации просто не укладывалась в ее идеальную картину мира. А потом она рассмеялась — громко, резко, так, что звук эхом отразился от старых стен.
— Одна неделя. Договорились. Только не разочаруйте меня, молодой человек.
Когда Илья уже выходил в коридор, он услышал, как она громко, чтобы все слышали, бросила аудитории: «Вот что бывает, когда люди без образования теряют связь с реальностью и не знают своего места».
В ту же ночь Илья впервые за три года работы в университете поднялся на четвертый этаж, где располагалась закрытая научная библиотека. Его универсальная магнитная карта давала доступ везде — ведь кто-то же должен был мыть там полы до рассвета. Но сегодня он пришел не с ведром.
Секция высшей математики возвышалась перед ним, как заброшенный храм его собственной религии. Каждый корешок книги был как болезненное воспоминание о том, кем он когда-то был. Илья проводил пальцами по запыленным переплетам, и его руки вспоминали фактуру академических страниц, а ноздри жадно втягивали специфический запах старых знаний, сохраненных в печати.
Уравнение, которое Виктория Ткаченко оставила на доске, не было просто сложным. Оно было шедевром математического садизма. Автор скомпоновал элементы из топологии, теории чисел и квантовой механики так, что они образовывали искусственный, почти непробиваемый лабиринт. Эта задача была создана не для того, чтобы ее решали. Ее создали, чтобы унизить каждого, кто осмелится попробовать.
Илья разложил чистые листы на самом дальнем столе, в слепой зоне камер наблюдения. Он взял ручку. Сначала движения были неуверенными. Знакомый ритм мышления возвращался медленно, со скрипом, словно он был музыкантом, пытающимся сыграть сложную симфонию после лет паралича.
Но с каждым написанным символом он чувствовал, как сознание проясняется. Это было похоже на возвращение домой. Вдруг перед глазами всплыло лицо матери. Не то измученное, бледное лицо из больничной палаты, а яркое, улыбающееся — такой она была, когда он выиграл городскую олимпиаду в Киеве.
«У тебя есть дар, Илюша, — тепло говорила она тогда, гладя его по голове. — Никогда и никому не позволяй заставить тебя стыдиться своего таланта».
Но именно стыд он и чувствовал последние пять лет. Стыд за то, что весь его гениальный ум не смог спасти самого родного человека от смерти.
В три часа ночи он исписал мелким, размашистым почерком больше двадцати страниц. Он пробовал разные подходы, отбрасывал их, начинал заново, кружась вокруг уравнения, как одинокий волк вокруг добычи. Дешевая синяя униформа уборщика теперь казалась ему чужой — как театральный костюм, который он носил так долго, что забыл о своем настоящем лице.
Ближе к утру он осторожно собрал все черновики и спрятал их на самом дне своей рабочей тележки, под упаковками бумажных полотенец. Возвращаясь к мытью полов, он вдруг заметил то, чего раньше старательно избегал. В окнах некоторых кабинетов все еще горел свет. Там, за закрытыми дверями, аспиранты и седовласые профессора так же боролись со своими научными демонами. Он был не один в этом бесконечном танце с цифрами; просто он танцевал в тени.
Когда утром в коридоре появился старый профессор Григорий Иванович, он вдруг остановился возле Ильи, внимательно посмотрел на него сквозь толстые линзы очков и, вместо того чтобы пройти мимо, как всегда, уважительно кивнул: «Доброе утро». Это короткое приветствие показалось Илье лучом солнца, пробившим бетонный потолок.
Тем временем новость о «дерзком вызове» уборщика разнеслась по факультетам со скоростью лесного пожара. В популярном студенческом мессенджере мгновенно создали канал под названием «Уборщик vs Профессорша», на который за сутки подписалось полтысячи человек.
Студенты начали украдкой фотографировать Илью, когда тот опустошал мусорные корзины, превратив его в локальную легенду. Слухи обрастали самыми фантастическими подробностями. Кто-то в курилке клялся, что Илья — на самом деле засланный шпион крупной промышленной корпорации, который крадет научные разработки. Другие доказывали, что он — эксцентричный миллионер-айтишник, проигравший пари. Самые романтичные студентки шептались, что он — бывший возлюбленный Виктории, пришедший ей отомстить. А в свежем выпуске университетского вестника вышла статья с кричащим заголовком: «Давид против Голиафа: сможет ли человек со шваброй решить невозможное?».
Виктория слышала каждый шепот за своей спиной. Эти слухи разжигали ее гнев до точки кипения. Сама мысль о том, что этот никто, обычный рабочий, посмел публично посягнуть на ее авторитет, была невыносима. Она начала приезжать в университет еще до рассвета и сидела до поздней ночи, маниакально пытаясь решить собственное уравнение до того, как истечет неделя.
И вот, в четверг утром, она обнаружила нечто такое, от чего кровь застыла в ее жилах.
Кто-то пользовался старой доской в заброшенной аудитории 404. Той самой аудитории в конце коридора, куда никто не заходил уже несколько лет. На зеленой поверхности были аккуратно выведены математические конструкции. Это была элегантная, невероятно красивая попытка подойти к ее задаче под углом, о котором она даже не думала. Почерк был неровным, словно человек не привык регулярно писать мелом, но логика… Логика была безупречной. Кто-то использовал техники из европейских журналов, опубликованных всего несколько месяцев назад. Никакой любитель не мог этого знать.
Виктория дрожащими руками достала телефон, сфотографировала доску со всех ракурсов, а потом быстро, словно заметая следы преступления, стерла все мокрой губкой. Весь день она просидела в своем кабинете, расшифровывая сфотографированные шаги.
Тем же вечером она не поехала домой. Она осталась в темном коридоре, спрятавшись в нише у автоматов с кофе, словно детектив в засаде.
В полночь из темноты возник силуэт. Илья толкал свою тележку. Но вместо того чтобы достать швабру, он оставил ведро в коридоре, зашел в 404-ю аудиторию и, не включая основной свет, подошел прямо к доске. Виктория наблюдала за ним сквозь узкую щель приоткрытой двери, затаив дыхание.
Илья взял мел и продолжил писать с того самого места, где закончил вчера, не подозревая, что его прежние записи уничтожены. Его движения были быстрыми, уверенными. Он растворялся в математике, проводя такие сложные топологические трансформации, какие Виктория видела только на международных симпозиумах закрытого типа.
Когда скрип мела на миг стих и Илья инстинктивно повернул голову, почувствовав чей-то взгляд, Виктория уже бесшумно отступила в темноту и побежала прочь. Ее мир трещал по швам, как тонкий лед под весенним солнцем. Запершись в собственном кабинете, она сползла по стене на пол, не включая свет. Самая молодая профессорша кафедры сидела в темноте, тщетно пытаясь примирить то, что только что увидела, со своей идеальной, жесткой и высокомерной картиной мира.