Примерно через час в окно скользнул свет фар, а затем послышался уверенный стук. На пороге стояла пани Галина. Местной жительнице было далеко за семьдесят, но держалась она прямо. На ней было тёплое шерстяное пальто цвета хаки, а из-под него выглядывал кухонный фартук, словно женщина пришла сюда прямо от плиты. Её натруженные руки, десятилетиями месившие тесто и возившиеся по хозяйству, держали бумажный пакет и сложенное клетчатое одеяло.
— Я увидела дым из вашей трубы, — сказала пани Галина, поправляя круглые очки. — Подумала, что кто-то наконец вспомнил о том, что в этом доме есть нормальная печь.
Она переступила порог, не дожидаясь приглашения. Её острый взгляд сразу метнулся к ковру у огня. Женщина не ахала и не причитала. Она просто кивнула самой себе, словно подтвердила собственные догадки. Пани Галина положила пакет на стол — в нём оказался свежевыпеченный, ещё горячий хлеб — и подошла ближе к собакам.
— Бедные создания, — произнесла она. В её голосе не было жалости, только констатация факта.
Когда мать-собака чуть приподняла голову, насторожившись, пожилая женщина медленно присела, стараясь казаться меньше, чтобы не пугать животное.
— Всё хорошо, девочка. Теперь ты в безопасности, — ласково прошептала она.
Поднимаясь и отряхивая ладони от невидимой муки, пани Галина подошла к Назару и понизила голос до едва слышного шёпота.
— Тот старый дом, где вы их нашли… — она кивнула в сторону тёмного окна. — Он часто стоит пустой. Хозяин может исчезнуть на несколько дней на своих «заработках». Но когда он возвращается и пьёт…
Она сделала паузу, подбирая нужные слова.
— Крики и визг слышны до самого перекрёстка. Так было всегда.
Эта фраза повисла между ними, тяжёлая и страшная в своей обыденности. Назар поблагодарил за хлеб. Пани Галина коротко, но крепко сжала его локоть и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.
Оставшись один, мужчина вернулся к огню. Один из щенков едва слышно пискнул во сне. Собака зашевелилась и начала осторожно касаться носом каждого малыша, пересчитывая их древним материнским инстинктом.
Назар смотрел на эту сцену, чувствуя, как что-то давно забытое сжимается под рёбрами. Отблески пламени рисовали на стенах тёплые тени. Впервые за последние три года его дом не казался ему просто временным убежищем или местом для ночёвки. Он ощущался как настоящий дом — место, где хранится что-то настолько хрупкое и важное, ради чего стоит не спать.
Назар вернулся на ту самую извилистую дорогу ещё до того, как солнце успело полностью подняться над заснеженными макушками карпатских елей. За ночь мороз только усилился, высушив и сковав воздух так, что каждый вдох казался осознанным, а выдох мгновенно превращался в густое облако пара. За его стареньким пикапом плавно катился служебный полицейский «Мицубиси» капитана Сергея Панасюка, шины которого методично прорезали свежую, нетронутую белизну снега.
Панасюк был мужчиной крепкого сложения, из тех, кто вызывает уважение не криком или званием, а самим своим присутствием. Его лицо, обветренное горными ветрами, украшала короткая щетина, что говорило о предпочтении практичности статусной безупречности. Капитан держался расслабленно, но его взгляд оставался предельно цепким. Он принадлежал к той категории офицеров, которые соблюдают процедуры не потому, что так написано в инструкции, а потому, что за годы службы убедились: хаос начинается там, где заканчиваются правила.
Они припарковались на обочине, как раз напротив двора, где вчера Назар нашёл замерзающую семью. Деревянный дом Геннадия Дубовика стоял всё таким же мрачным и враждебным. Его тёмные окна казались слепыми бельмами на фоне ослепительного снега, а покосившееся крыльцо ещё больше просело под тяжестью ночной метели. Назар почувствовал знакомый холодок в груди — не страх, а ту специфическую холодную собранность, которая всегда предшествовала оценке зоны боевых действий.
Он привёз мать-собаку с собой, осторожно устроив её на заднем сиденье пикапа. Когда он открыл дверцу, она спустилась на землю очень аккуратно, словно взвешивая каждый шаг. Её бока всё ещё оставались впалыми, а шерсть тусклой, однако в её движениях появилась определённая устойчивость, которой не было накануне.
Мужчины медленно вошли во двор. Снег вокруг того места, где вчера лежали щенки, был изрыт и затоптан. Но Панасюка заинтересовало другое. Он присел на корточки, осторожно указывая рукой в тёплой кожаной перчатке на нарушенный слой снега, который вёл к дому.
— Тащили, — констатировал капитан, даже не поднимая головы. — Недалеко, но тащили силой.
Он выпрямился и коротко кивнул самому себе, делая пометку в своём рабочем планшете. Назар проследил взглядом линию этих следов, заканчивавшуюся у самого крыльца. Там, под нависающими гнилыми досками, полузасыпанный снегом и грязью, лежал кусок толстой верёвки.
Она была жёсткой, с растрёпанным узлом на одном конце, и потемневшей от грязи и времени. Назар опустился на колени, инстинктивно пряча руки в карманы, чтобы случайно не коснуться улики. Даже на морозе он почувствовал этот запах — тошнотворную смесь влажного дерева, старого пота и чего-то резкого, напоминавшего дешёвый алкоголь.
Панасюк сделал несколько фотографий верёвки на свой служебный смартфон, после чего привычным, отработанным движением упаковал её в пластиковый пакет для улик.