Вдруг за их спинами послышался тихий, но пронзительный звук. Собака замерла. Её уши плотно прижались к голове, тело подалось назад, словно пытаясь слиться с забором, а в груди зародилось низкое, вибрирующее рычание. Но это не было рычание хищника, готового к прыжку. Это был чистый, животный ужас. Она отказывалась сделать хотя бы шаг ближе к крыльцу, её глаза были неотрывно прикованы к месту, где только что лежала верёвка. Казалось, эта вещь была для неё живым существом.
Назар почувствовал, как по коже побежали мурашки. За годы службы он видел, как служебные собаки реагируют на взрывчатку или засаду, но это было другое. Это была глубокая психологическая травма. Это была память о боли. Он быстро подошёл к ней и медленно опустился рядом, положив широкую ладонь ей на холку. Он физически ощутил, как под кожей животного дрожит каждая мышца, словно натянутая струна.
— Всё хорошо. Я здесь. Ты со мной, — тихо произнёс он, не столько успокаивая её, сколько давая обещание самому себе.
Она не расслабилась полностью, но перестала сопротивляться и натягивать поводок. Панасюк наблюдал за этой сценой в абсолютной тишине. В его глазах мелькнула тяжёлая тень. Капитан ничего не сказал, но Назар знал: полицейский понял всё без экспертиз.
Они продолжили осмотр, фиксируя каждую деталь: сломанный засов на калитке, содранную краску на перилах, подозрительное тёмное пятно у ступенек, которое могло быть мазутом, а могло быть и чем-то другим, давно размытым талым снегом.
Пока мужчины работали, у двора остановился ещё один автомобиль — старенький, но ухоженный «Сузуки». Из него вышла молодая женщина. На её шее висел профессиональный фотоаппарат, а под мышкой был зажат блокнот. Женщине было чуть за тридцать. Её движения были быстрыми и уверенными. Одетая в практичную зелёную парку, чуть потёртую на рукавах, и крепкие ботинки, она выглядела как человек, привыкший месить горную грязь ради хорошего репортажа, а не сидеть в тёплом офисе. Её тёмные, любопытные глаза мгновенно оценили расстановку сил во дворе.
— Алина Ткаченко, — представилась она, остановившись на вежливом расстоянии. — «Карпатский вестник».
Её голос звучал спокойно, с профессиональным интересом, но без нахальства.
— В посёлке говорят, вчера полиция оформляла экстренное изъятие животных. Решила проверить, что здесь происходит.
Панасюк смерил её внимательным взглядом и сдержанно кивнул:
— Мы проводим осмотр в рамках открытого производства. Пока никаких официальных комментариев, Алина.
Журналистка едва заметно улыбнулась, принимая правила игры. Она всё равно сделала несколько заметок. Её взгляд скользнул по дому, потом остановился на собаке и, наконец, перешёл на Назара.
— Это вы их нашли? — тихо спросила она.
Назар лишь коротко кивнул, не собираясь вдаваться в подробности. Алине этого было достаточно. Она ещё несколько секунд смотрела на мать-собаку, которая продолжала напряжённо сверлить взглядом крыльцо.
— Она всё помнит, — с горечью произнесла журналистка. Это был не вопрос, а констатация болезненного факта.
Эти слова повисли в морозном воздухе. Назар почувствовал, как они осели где-то глубоко в его сознании, став эхом его собственных мыслей. Он отвернулся и сосредоточился на завершении осмотра.
Дом так и остался запертым. Никаких признаков взлома. Никакого хозяина. Только пустота, холод и ощущение скрытой угрозы.
Вернувшись к машине, Назар осторожно подсадил собаку в салон, предложив ей немного тёплой воды из термоса. Она сделала лишь несколько глотков, после чего положила голову на сиденье, прикрыв глаза, но не теряя бдительности. Когда они отъезжали, Назар бросил последний взгляд в зеркало заднего вида. Дом Дубовика казался теперь ещё меньше и жалче под тяжестью их внимания.
Дома, в деревянном доме Назара, их встретило густое, спасительное тепло. Печь продолжала ровно отдавать жар. Однако покоя не было. Леся Гаврилюк, приехавшая с утренним осмотром, сидела на коленях у ковра, а её медицинский чемоданчик был раскрыт настежь.
Она подняла голову, как только Назар переступил порог, и её лицо, всегда такое спокойное, сейчас выражало глубокую тревогу. Один из щенков лежал отдельно от своих братьев и сестёр. Его крошечное тельце мелко и страшно вздрагивало.
— Малыш, — тихо сказала Леся, назвав щенка тем именем, которое сама же ему только что дала. Она приложила два пальца к его грудной клетке, считая удары. — У него судороги. Пока лёгкие, но процесс пошёл.
Ветеринар работала быстро и беспощадно к собственной усталости. Она вводила препараты, растирала тельце, применяла мягкую стимуляцию кровообращения. Её руки летали над щенком с невероятной точностью. Назар опустился на колени рядом с ней. Он следил за каждым её движением, крепко стиснув челюсти. Это был тот самый момент истины, когда все полицейские протоколы и экспертизы отходят на второй план, уступая место битве за жизнь.
Теперь часы, о которых Леся говорила вчера, громко тикали в голове Назара. Сорок восемь часов. Граница, отделявшая надежду от неизбежного. Через несколько долгих, мучительных минут судороги прекратились, и тельце Малыша расслабилось. Леся шумно выдохнула.
— Такова цена холода, — сказала она, поднимая глаза на Назара. — Последствия переохлаждения никогда не бьют сразу. Они прячутся в тканях, ждут, а потом наносят удар. Если есть повреждения внутренних органов, мы увидим это очень скоро.
Мать-собака осторожно подошла ближе. Она остановилась у Малыша, нависнув своим мокрым носом в миллиметре от его мордочки, жадно вдыхая его запах, словно проверяя, держится ли его душа ещё в теле.
Именно в этот миг Назар почувствовал странный, мощный сдвиг внутри себя. Это уже не была просто жалость или военный инстинкт защиты слабого. Это была железная, непоколебимая решимость. Он знал, как выигрывать войны. И эту битву он проигрывать не собирался.