На следующее утро я поехал в районное управление полиции. Я надел свой лучший костюм, тщательно побрился. Я выглядел как приличный, законопослушный гражданин, пришедший просить защиты у своего государства.
Следователь оказался сытым, пухлым мужчиной лет тридцати пяти. У него были бегающие маслянистые глаза, а на запястье поблёскивали массивные швейцарские часы — вещь, которую человек на официальной зарплате полицейского не мог бы позволить себе и за пять лет жёсткой экономии.
Я сел напротив него. Спокойно, без лишних эмоций, по-военному чётко изложил ему суть дела. Показал видео из Telegram. Показал фотографии страшных гематом на лице моего сына. Чётко назвал имена нападавших и их главаря.
Следователь слушал меня, вальяжно откинувшись в своём кожаном кресле. На его круглом лице играла такая снисходительная, мерзкая улыбка, что мне до боли в костяшках хотелось стереть её одним точным ударом кулака. Но я держал себя в руках.
Когда я закончил, он выдержал театральную паузу, покрутил в руках дорогую ручку и хмыкнул:
— Ну, одели парня в платье. Бывает. Ну, неудачно пошутили ребята. Молодые, горячие, гормоны играют. А может, вашему сыночку самому понравилось, раз он так старательно отплясывал на камеру, а?
Он наклонился ближе ко мне, дыша ароматом дорогого кофе.
— Знаете что, Виктор… шли бы вы домой. Заберите заявление от греха подальше. Артур Завадский — это совсем не тот человек, с которым стоит воевать простому пенсионеру. Вы же разумный человек, зачем вам проблемы?
Я посмотрел ему прямо в глаза и тихо спросил:
— То есть вы официально отказываетесь принимать заявление о похищении и пытках?
Следователь мгновенно перестал улыбаться. Его глаза сузились. Он навалился грудью на стол, сокращая дистанцию. И тогда он произнёс слова, которые стали последней каплей.
— Слушай сюда, дед, — прошипел он сквозь зубы. — Ты сейчас молча встанешь и тихо выйдешь из этого кабинета. А если попробуешь поднять шум или пойдёшь к журналистам… то уже завтра при случайном обыске в кармане твоего сыночка найдут солидный пакетик с запрещёнными веществами. «Белый порошок», понимаешь? И поедет твой Андрюшенька не в больницу людей лечить, а на зону лет на семь. И поверь мне, там его будут наряжать в женские платья каждый день. И уже без всяких камер. Понял? А теперь вон отсюда!
Я медленно поднялся. Я не сказал ему ни слова. Я просто посмотрел на него тем своим тяжёлым, холодным взглядом, от которого в своё время на допросах ломались самые жестокие наёмники.
Следователь на секунду побледнел и рефлекторно вжался в кресло, но быстро взял себя в руки. Он чувствовал себя неуязвимым, потому что за его спиной стояли круговая порука, большие деньги и власть Завадского. А за мной, по его мнению, не стояло ничего, кроме старости и бессилия.
Он фатально ошибался.
Я вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Прошёл длинным коридором отделения. Каждый мой шаг гулко отдавался от казённого линолеума, словно отсчёт таймера на взрывном устройстве.
Я вышел на улицу. Вдохнул полной грудью прохладный столичный воздух и сел на пустую скамейку в сквере напротив полицейского управления.
Закон официально отказал мне в правосудии. Система показала мне зубы и захлопнула передо мной дверь, повесив табличку «Не для таких, как ты».
Я сунул руку во внутренний карман пиджака. Мои пальцы нащупали старый, потёртый кнопочный телефон. Не современный смартфон, нет. Старую чёрную «Nokia», которая лежала там годами именно для такого случая. Случая, который, я искренне надеялся, никогда в моей жизни не наступит.
Я достал его. В телефонной книге было всего четыре номера. Четыре человека, с которыми я прошёл через настоящий ад и смог вернуться домой живым.
Я нажал кнопку вызова на первом номере. Трубку подняли после второго гудка.
— На связи, — послышался хриплый, спокойный голос.
Я произнёс всего одну короткую фразу. Наш старый код.
— Есть работа. Тень.
На другом конце провода повисла секундная пауза. А потом тот же голос без единого лишнего вопроса ответил:
— Точка сбора?