Я назвал адрес своего старого гаража на окраине Киева. Потом набрал второй номер, третий, четвёртый. Каждый раз я произносил всего три слова: «Есть работа. Тень». И каждый раз в ответ слышал короткое и безэмоциональное подтверждение.
Четыре звонка. Четыре ответа. Маховик, который уже невозможно было остановить, начал своё неотвратимое вращение.
Я спрятал телефон обратно в карман и поднялся со скамейки. Моё дыхание выровнялось. Пульс успокоился. Я чувствовал тот самый абсолютный, ледяной покой, который всегда наступал за минуту до начала боевой операции. Решение было принято, пути отхода отрезаны, оставалось только выполнить задачу с хирургической точностью.
Я в последний раз бросил взгляд на фасад полицейского управления. Эти стены должны были защищать таких, как мой сын. Вместо этого они стали надёжным щитом для его палачей. Что ж, подумал я, если официальный закон здесь больше не работает, значит, заработает другой. Старый, проверенный кровью и братством закон окопов.
Я сел в свою «Ниву» и поехал домой. Но по дороге сделал одну остановку.
Я припарковался у большого торгового центра и зашёл в магазин женской одежды. Молодая девушка-консультант посмотрела на меня с откровенным удивлением, когда я, крепкий мужчина с военной выправкой, попросил подобрать мне четыре самых ярких женских платья самых больших размеров. А к ним — туфли на высоких каблуках от сорок второго до сорок пятого размера и самую дешёвую, самую вульгарную косметику.
— Это для какого-то корпоратива или театральной постановки? — нервно улыбнулась она, пробивая товар на кассе.
— Да, — спокойно ответил я. — Для очень особенных актёров. У них завтра премьера, после которой они станут настоящими звёздами интернета.
Она не поняла моей шутки. Да это и не была шутка.
Вернувшись в квартиру, я тихо зашёл в комнату Андрея. Он лежал в той же позе, отвернувшись лицом к глухой стене. Одеяло было натянуто до самого подбородка. В комнате стояла тяжёлая, гнетущая тишина.
Я сел на краешек кровати и положил свою тяжёлую руку поверх одеяла.
— Сынок, — сказал я очень тихо, но твёрдо. — Я даю тебе слово чести: те, кто это сделал, пожалеют о том дне, когда вообще появились на свет.
Он не повернулся и ничего не ответил. Но я почувствовал, как дрогнули его плечи. Он меня услышал. И этого было вполне достаточно.
На следующее утро я приехал в свой гараж. Он находился в самом дальнем ряду старого кооператива, где большинство боксов давно стояли заброшенными. Снаружи это было обычное кирпичное строение с ржавыми воротами и старым навесным замком.
Но внутри это был наш настоящий штаб. Место, где время будто останавливалось. Бетонный пол, который я заливал собственноручно. Идеальный порядок на стеллажах, где каждый инструмент лежал на своём месте по строгому армейскому уставу. Старый кожаный диван, потёртый стол и пять металлических кружек, которые мы не меняли ещё со времён первых ротаций на восток.
Здесь мы собирались после возвращения из АТО, когда не могли спать в тесных городских квартирах, потому что стены давили на голову, а тишина оглушала хуже артиллерии. Мы приезжали сюда, заваривали крепкий кофе, курили и просто молчали. Это молчание лечило наши души лучше любых реабилитационных центров.
Я расставил кружки на столе, включил чайник и разложил на металлическом верстаке свои вчерашние покупки: четыре платья, туфли на шпильках, яркие парики и косметику. Рядом с гаечными ключами и паяльником всё это выглядело настолько абсурдно, что я невольно криво усмехнулся.
В девять утра они начали собираться.
Первым вошёл Михалыч. Михаил Коваль, пятьдесят один год, бывший командир разведроты. Мужчина, прошедший Дебальцево и имевший два ордена за мужество. Сейчас он работал начальником охраны на небольшом предприятии. Годы его не пощадили: лицо изрезали глубокие морщины, а левая рука, которую хирурги собирали по кускам после миномётного обстрела, двигалась чуть скованно. Но его глаза — холодные, внимательные глаза профессионального снайпера — остались прежними. Он молча пожал мне руку, бросил взгляд на женские платья на верстаке, приподнял бровь, но не задал ни одного вопроса. Сел на диван и закурил.
Вторым приехал Тарас по прозвищу «Глыба». Бывший сапёр. Человек, у которого не дрогнул бы ни один мускул на лице, даже когда он обезвреживал сложные фугасы под самым носом у врага. Сейчас Глыба крутил баранку междугороднего автобуса и изрядно набрал вес. Но под этим слоем добродушной полноты скрывался настоящий стальной каркас. Он вошёл, обнял меня так, что у меня чуть не хрустнули рёбра, увидел парики и хмыкнул:
— Ну ты и затейник, командир.
Третьим появился Рустем, он же «Тень». Крымский татарин, бывший боец элитного подразделения ССО. Человек-призрак. Он умел входить в любое здание так тихо, что даже собаки не реагировали. Сейчас Рустем держал небольшую чебуречную на Борщаговке и выглядел как обычный приветливый повар. Но едва он переступил порог гаража, его глаза за долю секунды просканировали каждый угол, потолок и возможные пути отхода. Старые привычки никогда не умирают. Они просто дремлют.
Последним приехал Док. Валерий Иванович, военный хирург. Человек, вытащивший с того света сотни наших ребят, проводя ювелирные операции прямо в сырых подвалах под обстрелами. Именно он в своё время спас мне ногу. Док выглядел очень уставшим человеком, который видел слишком много чужой боли.
Все четверо сидели передо мной и ждали.
Я стоял напротив них, как когда-то стоял на оперативных совещаниях перед боевым выходом. И я начал говорить.
Я рассказал им всё. Про Андрея. Про мажоров. Про красное платье. Про видео в Telegram-каналах. Про сытого следователя, который угрожал подбросить моему сыну «белый порошок». Про Артура Завадского и его неприкасаемого папашу-депутата. Я не повышал голос, не давил на жалость. Я просто докладывал факты.
Когда я закончил, в гараже повисла такая мёртвая тишина, что было слышно, как жужжит старая лампа под потолком.