Михалыч разлил горячий чай в наши старые металлические кружки. Мы сели на диван, оставив мажоров стоять посреди склада под прожекторами. Сидеть им никто не позволял.
Я достал из сумки четыре больших куска белого картона, толстый маркер и верёвку. Скрип маркера по картону в тишине склада звучал как подпись на приговоре.
На первой табличке я вывел большими печатными буквами:
«Я — АРТУР ЗАВАДСКИЙ, СЫН ДЕПУТАТА. Я ПОХИЩАЮ ЛЮДЕЙ И ЗАСТАВЛЯЮ ИХ НАДЕВАТЬ ЖЕНСКИЕ ПЛАТЬЯ. ПАПА, КАК ТЕБЕ МОЙ НАРЯД?».
За стенами склада уже начинало сереть осеннее утро. Приближалась финальная фаза.
Утро субботы выдалось по-осеннему сырым и холодным. Небо над Киевом затянули тяжёлые серые тучи, а в воздухе висела та самая морось, которая пробирает до самых костей. Но мне было тепло.
Внутри меня горел огонь, который не мог погасить никакой холод. Это был огонь восстановленной справедливости, а она, как известно, — самое мощное топливо для человеческой души.
Около шести утра мы начали загружать четвёрку в фургон. За ночь, проведённую на ногах в неудобной обуви, их мышцы свело судорогами. Они едва переставляли ноги, поэтому Глыбе пришлось буквально заносить каждого в тёмный кузов.
Я в последний раз проверил их внешний вид. Платья расправлены. Парики держатся крепко. Док специально проснулся на полчаса раньше, чтобы «обновить» им макияж — подправить размазанную помаду и густо накрасить ресницы. Картонные таблички на верёвках висели у них на шеях так, чтобы крупный чёрный текст идеально читался с расстояния в десять метров.
По дороге к выставочному центру «Киев-Холл» я сидел в кабине рядом с Глыбой и смотрел на город, который медленно просыпался. Дворники мели тротуары, редкие машины останавливались на светофорах, владельцы кофеен выставляли летние столики. Жизнь шла своим привычным, мирным порядком.
Никто из этих случайных прохожих даже не подозревал, что белый транзитный фургон везёт в своём кузове настоящую информационную бомбу, которая через несколько часов разорвёт медиапространство всей страны.
Рустем ехал впереди на своей неприметной машине, выполняя роль передового дозора. Михалыч и Док контролировали тылы.
«Киев-Холл» был огромным зданием из стекла и бетона. На широкой площади перед центральным входом уже кипела работа. Рабочие монтировали сцену, подключали микрофоны и развешивали огромные баннеры с надписью «Вместе ради будущего нашей молодёжи» и логотипом благотворительного фонда депутата Завадского.
Журналисты городских телеканалов настраивали камеры. Собиралась публика: местные чиновники, бизнесмены, массовка с флажками. Начало официальной части было запланировано на девять.
Мы припарковали фургон в узком переулке в ста пятидесяти метрах от площади. Глыба заглушил двигатель. Мы стали ждать.
В кузове стояла мёртвая тишина. За эту ночь мажоры выплакали все свои слёзы и исчерпали все ресурсы для сопротивления. Они сидели в полном оцепенении, смирившись с неизбежным.
В 8:45 Рустем передал по рации: «Объект на месте».
К главному входу подъехал блестящий чёрный «Mercedes» представительского класса. Из него неторопливо вышел Эдуард Завадский. Солидный, гладкий мужчина в дорогом итальянском костюме. На его лице сияла заученная, уверенная улыбка человека, считающего себя хозяином этого города. Его тут же окружили помощники и репортёры с микрофонами. Завадский жал руки, шутил и выглядел так, будто в его жизни никогда не может случиться ничего незапланированного.
Бедный, наивный человек.
Ровно в девять Завадский-старший поднялся на сцену. Камеры начали прямую трансляцию. Он подошёл к микрофону, театрально прокашлялся и начал свою речь.
Он говорил о высокой морали. О духовности. О том, что будущее нашей страны — это дети, и каждый отец несёт личную ответственность за то, кого он воспитал. Слова лились красиво, гладко, и люди в толпе одобрительно кивали.
Я слушал эту речь через телефон — Михалыч стоял прямо в толпе и держал линию открытой. Каждое слово этого политика о морали звучало как пощёчина здравому смыслу. Ведь этот солидный господин либо не знал, что его сын похищает и пытает людей ради развлечения, либо знал и годами покрывал его преступления. Я даже не знал, что из этого хуже.
В 9:08 Завадский с пафосом произнёс:
— Я искренне горжусь тем, что смог воспитать достойного сына, который продолжит моё дело!
Я положил руку Глыбе на плечо и сказал всего одно слово:
— Поехали.
Фургон плавно тронулся с места. Глыба мастерски подогнал его к самому краю площади, где толпа была чуть реже, но где плотно стояли операторы с телекамерами.
Я вышел из кабины, обошёл машину и резко распахнул задние двери. Утренний свет ударил в тёмный кузов. Четверо мажоров рефлекторно зажмурились.
— На выход, — скомандовал я жёстко. — Либо выходите сами, либо я вас выброшу.
Артур открыл глаза. Он посмотрел на площадь, заполненную людьми. Увидел сцену, где его отец как раз отвечал на вопрос журналиста. На лице мажора появилось выражение абсолютной, роковой обречённости. Он понял, что это конец. Конец его безнаказанности, конец «красивой жизни», конец всему.
Они начали неловко спускаться на асфальт.
Артур в красном платье и на высоких каблуках. Ворох в розовом наряде с блёстками, покачиваясь, как пьяный матрос на палубе. Денис, белый как мел, в зелёном платье. И Эдик в коротком чёрном наряде, который сразу же вцепился в борт фургона, потому что ноги отказывались его держать.
Четверо молодых мужчин в женской одежде, с ярким макияжем и картонными табличками на груди стояли посреди площади.
Первым их заметил какой-то фотокорреспондент. Он замер на секунду, не веря собственным глазам, а потом крючком согнулся над камерой, и затвор защёлкал. За ним обернулся второй. Третий.
Через десять секунд на нашу четвёрку были направлены десятки объективов и смартфонов. Толпа начала расступаться. По площади прокатилась волна шёпота, которая через миг переросла в изумлённый гул, а потом — в крики и громкий смех.
— Что там написано? — крикнул кто-то из толпы.
Мужчина в первом ряду громко, на всю площадь прочитал текст с таблички Артура:
— «Я — Артур Завадский, сын депутата. Я похищаю людей и заставляю их надевать женские платья. Папа, как тебе мой наряд?».
Этот голос прозвучал как выстрел. В ту же секунду главный оператор городского телеканала резко развернул свою профессиональную камеру со сцены и взял Артура крупным планом в прямом эфире.
Эдуард Завадский стоял на сцене и не понимал, что происходит. Он видел, что всё внимание толпы вдруг сместилось влево. Он услышал свою фамилию. Депутат недовольно подошёл к краю сцены, поправил галстук и посмотрел туда же, куда смотрели все.
Он увидел своего сына. Своего гордого наследника. В красном женском платье, на каблуках, с размазанной тушью на лице и табличкой, кричащей о его преступлениях.
Микрофон выпал из рук политика. Он ударился о деревянный пол сцены с таким грохотом, что динамики разнесли этот звук по всему району. Лицо Завадского-старшего на глазах превращалось из надменной маски успешного деятеля в лицо человека, чья вселенная только что разлетелась вдребезги.
Я стоял в двадцати метрах оттуда и спокойно наблюдал. Рядом появился Михалыч. За нами встал Глыба. Рустем контролировал периметр с улицы. Док держался чуть в стороне, готовый вмешаться только если кому-то станет физически плохо.
Мы сделали свою работу. Механизм правосудия был запущен, и нам оставалось только наблюдать за его действием.
Артур стоял в центре этого информационного урагана. Люди обступили его плотным кольцом, снимая каждую его слезу. Он пытался закрыть разрисованное лицо руками, но картонная табличка на груди делала эти попытки бесполезными.
Его дружки переживали свой личный ад. Ворох просто стоял и громко рыдал, размазывая косметику кулаками. Денис закрыл глаза и качался из стороны в сторону. А Эдик в конце концов не удержался на каблуках, упал на колени прямо на холодный асфальт и завыл.
Завадский-старший наконец вышел из шока. Он неловко сбежал по ступеням со сцены и бросился к сыну, расталкивая толпу. Его личная охрана пыталась оттеснить журналистов, но репортёров было слишком много.