Строительные прожекторы заливали бетонное помещение склада белым, безжалостным светом, от которого невозможно было спрятаться или отвести взгляд. Он высвечивал каждую деталь: ржавые потёки на стенах, металлический верстак с разложенным реквизитом и четырёх молодых мужчин, намертво привязанных к деревянным стульям.
Артур Завадский сидел с краю. Его лицо превратилось в жалкую маску из пота, слёз и соплей, которые текли прямо поверх строительного скотча. Рядом с ним сидел его ближайший друг Максим по прозвищу «Ворох», сын владельца крупной сети автосервисов — тот самый здоровяк, который на видео держал моего сына за руки. Дальше — Денис, сын крупного столичного застройщика, который работал «оператором» этой пытки. И самый младший, Эдик, который разрисовывал Андрею лицо и хохотал громче всех.
Я знал о них всё. Михалыч поработал на славу: мы изучили их биографии, соцсети, привычки. Они привыкли жить в иллюзии полной безнаказанности, хвастаясь элитными машинами и отцовскими состояниями. Но сейчас, на этом холодном складе, их деньги не имели никакого веса.
В помещении стояла такая густая, тягучая тишина, что я отчётливо слышал бешеное биение четырёх молодых сердец. Я дал им несколько минут на то, чтобы осознать ситуацию. Спешить было некуда. Ночь длинная, склад изолирован, а утро наступит ещё не скоро.
Я подошёл к Артуру и резким движением отклеил скотч с его рта.
Он сразу же сорвался на крик. И первое, что он выдал, было именно тем, чего я и ожидал — стандартная методичка мажора.
— Да вы хоть знаете, кто мой отец?! — визжал он, захлёбываясь собственной слюной. — Вы все покойники! Мой батя вас сгноит! У него связи в прокуратуре, в полиции! Вас завтра же найдут и в лесу закопают!
Я стоял невозмутимо и ждал.
— Ты слышал меня, дед?! — срывал голос Артур, пытаясь вырваться из стяжек. — Вас посадят на двадцать лет! Я вас в порошок сотру!
Он орал ещё минуты три. Я внимательно слушал все эти угрозы, из которых узнал, что меня и мою семью уничтожат, мой дом сожгут, а моих побратимов пустят на мясо. Когда у него наконец кончился воздух и он замолчал, тяжело дыша, я чуть наклонился к нему.
— Ты закончил? — спокойно, ледяным тоном спросил я.
Он моргнул, сбитый с толку моим абсолютным спокойствием.
— Артур, — продолжил я, чётко отчеканивая каждое слово. — Несколько дней назад ты похитил моего сына. Ты привёз его в загородный дом. Ты заставил его раздеться, натянул на него женское платье и разрисовал лицо. Когда он отказался танцевать для вас — ты приказал его бить. Потом ты снял это на видео, выложил в сеть и выбросил его на улицу, как ненужную вещь. Я ходил в полицию. И твой ручной «карманный» следователь угрожал подбросить моему ребёнку запрещённые вещества, если я не закрою рот.
Я выдержал паузу, глядя в его перепуганные глаза.
— Ты думал, что на этом всё закончится? Ты правда верил, что за это не будет расплаты? Ты фатально ошибся.
Я взял со стола красное платье и повесил его на спинку пустого стула прямо перед ним. Потом достал туфли на высоких каблуках, капроновые чулки, парики и яркую косметику. Я раскладывал всё это методично, медленно, словно хирург, который готовит инструменты перед тяжёлой операцией.
Лицо Артура менялось на глазах. От самоуверенной злобы не осталось и следа. Пришло осознание. А за ним — первобытный, парализующий ужас. Он начал нервно мотать головой, шепча: «Нет, нет, нет… только не это…». Остальные трое на стульях начали панически мычать сквозь скотч.
Глыба подошёл к Артуру сзади и перерезал пластиковые стяжки на его руках. Мажор мгновенно вскочил и бросился наутёк к железным воротам. Он успел сделать только три шага. Рустем перехватил его так легко, как взрослый ловит ребёнка. Артур в отчаянии попытался ударить нашего крымского татарина кулаком. Удар пришёлся Рустему в плечо и отскочил, словно от каменной глыбы. Рустем даже не моргнул. Он просто взял мажора за ворот дизайнерской рубашки и усадил обратно на стул.
— Пожалуйста… — голос Артура вдруг сломался. Он больше не угрожал. Он умолял. — Я дам вам деньги. Любые! Хотите сто тысяч долларов? Полмиллиона? Я переведу сейчас с телефона! Только не делайте этого… умоляю!
Он выглядел настолько жалко, что на какую-то долю секунды во мне шевельнулось что-то похожее на жалость. Но потом перед глазами встало лицо моего Андрея. Его пустые, мёртвые глаза в ванной. И моя жалость умерла, так и не родившись.
— Мой сын тоже просил тебя остановиться, Артур, — жёстко отрезал я. — И он тоже говорил «не надо». Но ты только хохотал. Никакие миллионы тебе не помогут. Ты наденешь это платье. Ты обуешь эти каблуки. И ты будешь красивым. Таким же красивым, каким ты сделал моего сына.
Артур заплакал. Это была не истерика, а тихие, жалкие слёзы раздавленного человека.
Процесс «переодевания» занял около часа. Мы работали методично и без всяких эмоций. Каждого из них раздели до белья. Артуру досталось то самое красное платье. Вороху — ярко-розовое с блёстками. Денису — зелёное с глубоким вырезом. Эдику — короткое чёрное.
Самым тяжёлым испытанием для них стали каблуки. Мажоры не могли удержать равновесие, их щиколотки подворачивались, они падали на бетонный пол. Но мы молча поднимали их и заставляли стоять.
Потом за дело взялся Док. Он неожиданно ловко орудовал кисточками и тушью. Заметив мой удивлённый взгляд, он только мрачно пожал плечами:
— У меня три взрослые дочери. Я каждое утро вижу, как они собираются в университет. Кое-чему научился.
Док наложил на их лица тонны тонального крема, ярко-синие тени, вульгарно-красную помаду. Когда он закончил с Артуром, Глыба присвистнул:
— Ну просто красавица. Папаша был бы в восторге.
Когда все четверо были полностью готовы, я установил камеру на штатив и выстроил их в ряд. Четверо молодых, избалованных мужчин в женских платьях, на каблуках и с разрисованными лицами. Они стояли, покачиваясь и опустив глаза. Полное зеркальное отражение того, что они сделали.
— А теперь вы запишете видеообращение, — сказал я, включая запись. — Каждый из вас назовёт своё имя, имя своего влиятельного отца и в деталях расскажет, что именно вы сделали с Андреем Гончаром. Без вранья.
Артур поднял заплаканные глаза:
— Если мы это запишем… вы нас отпустите?
— Нет, — честно ответил я. — Но если не запишете, будет гораздо хуже. Ты даже в самых страшных кошмарах не представляешь, куда именно вы поедете утром в этих нарядах.
Они записали всё. Артур говорил первым, его голос дрожал на каждом слове. Он сдал всех: назвал имя отца-депутата, признался в похищении, избиении и унижении. Остальные трое дополнили картину, рассказав о своих ролях.
Я выключил камеру и вытащил карту памяти. Это была наша абсолютная страховка. Если система попытается нас уничтожить, это видео в тот же день окажется у всех журналистов страны.