Военные стояли рядом, ожидая.
— Ну что, мамаша? Забирайте своего «трёхсотого». Узнала? Ваш сын?
Мария смотрела на Юрку. В тот миг он на мгновение перевёл взгляд на неё — бессмысленный, но такой мучительно знакомый. Её сердце разрывалось на куски, чёрная бездна отчаяния поглощала всё человеческое, что в ней оставалось. Она видела свою старость в нищете и вечной вони больной комнаты.
— Это не мой сын! — голос Марии прозвучал резко и неестественно громко.
Санитары переглянулись. Офицер нахмурился, его взгляд стал ледяным.
— Вы точно уверены? Посмотрите ещё раз. Мы должны быть уверены, прежде чем отправлять его в областной распределитель.
Мария закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы, но внутри уже будто всё выгорело.
— Я уверена. Это не мой Юрий. Мой сын другой. Этого парня я вижу впервые в жизни.
Она развернулась и, не дожидаясь ответа, почти побежала прочь с платформы. Ноги предательски дрожали, каждый шаг давался с болью, словно она шла по битому стеклу. Она слышала за спиной глухое бормотание санитаров, чувствовала их презрительные взгляды, но не остановилась.
Выйдя с вокзала, Мария вдохнула холодный воздух, но он не принёс облегчения. Она только что убила своего сына во второй раз. Убила собственными руками. Но в её голове, как щит, стояла мысль: «Зато Катюша будет жить. Зато у неё будет шанс».
Она возвращалась домой, в свою уютную, но теперь насквозь пропитанную грехом квартиру, ещё не зная, что этот вечер станет началом её личного ада на земле.
Когда Мария Степановна переступила порог своей квартиры, её встретили тепло и до боли знакомый запах куриного супа с лапшой. В прихожей горел тусклый свет. Из кухни доносилась тихая музыка — Катюша что-то напевала себе под нос, хлопоча у плиты.
Эта домашняя идиллия, которая ещё утром казалась бы Марии величайшим счастьем, сейчас ударила её под дых сильнее любой физической боли. Ей хотелось упасть на дешёвый линолеум и выть, как раненый зверь, раздирая лицо ногтями. Она только что оставила свою кровь, своего ребёнка на холодном бетоне вокзала.
— Мама? Это ты? — прозвучал из кухни звонкий, беззаботный голос дочери. Катюша выглянула в коридор. На ней был старенький фартук, а щёки раскраснелись от горячего пара. — Ты чего так поздно? Трубу сильно прорвало? Мамуля, ты какая-то бледная… Тебе плохо?
Катюша бросилась к матери, встревоженно заглядывая в её пустые глаза. Она попыталась взять её за руку, но Мария резко, почти грубо, отшатнулась.
— Всё хорошо, Катя. Просто устала, — голос женщины звучал глухо, словно из-под земли. — Иди на кухню. Суп убежит.
— Мама, да я сама всё доварю, ты раздевайся, ложись отдохни…
— Я сказала, иди! — неожиданно резко крикнула Мария, и от этого крика девочка вздрогнула. Мать никогда раньше так на неё не срывалась. Увидев испуг в глазах дочери, Мария прикусила губу до крови. — Прости, доченька. Прости меня. Просто… тяжёлый день. Я сейчас приду.
Она заперлась в ванной, включила воду на полную мощность и, опершись обеими руками о раковину, горько, беззвучно зарыдала. Она смотрела на своё постаревшее, изрезанное морщинами лицо в зеркале и видела там убийцу. Но когда перед глазами вставал образ Юрки в инвалидном кресле и Катюши, которая вместо учёбы в университете выносит за ним судна, сердце матери снова каменело. «Я всё сделала правильно. Я спасла её», — повторяла она себе, как мантру, пытаясь заглушить голос совести, который кричал о том, что она проклята.
Следующие несколько дней превратились для Марии в сплошную пытку. Она не могла спать, еда казалась на вкус как опилки, а каждый стук в дверь вызывал паническую атаку — ей казалось, что это пришли из полиции или из военкомата, чтобы сказать Катюше правду.
Наконец, собрав остатки сил, Мария сделала то, что должна была сделать. Однажды вечером, усадив дочь на диван, она достала из шкафа фотографию Юрки в военной форме. Руки женщины дрожали.
— Катя… Нам звонили, — прошептала она, глотая сухие слёзы, которые уже давно стали её постоянными спутниками. — Юры больше нет.
Комнату разорвал отчаянный крик девочки. Мария обнимала дочь, гладила её по волосам, пока та билась в истерике, и лгала. Лгала так искусно, что сама начала верить в свои слова. Она рассказала, что Юрка погиб смертью храбрых во время тяжёлого артиллерийского обстрела. Что тело осталось на оккупированной территории, и забрать его невозможно, поэтому хоронить некого. Что он похоронен в братской могиле вместе со своими боевыми товарищами.
Соседям по дому и коллегам на работе она рассказала ту же легенду. Люди сочувственно вздыхали, отводили глаза, кто-то приносил конфеты или немного денег. Никто не задавал лишних вопросов — война научила всех уважать чужое горе. Мария повесила фотографию сына с чёрной лентой на стену. Для всего мира Юрка стал героем, который навсегда остался молодым.