А настоящий Юрка в это время проходил круги бюрократического ада.
Поскольку мать отказалась от него, а документов при нём не было, он официально стал «Неизвестным №412». Сначала его держали в областной травматологии, надеясь, что память вернётся или кто-то из родственников начнёт поиски. Но время шло. Коек катастрофически не хватало для новых раненых, которых привозили с фронта. Держать безнадёжного, парализованного пациента без памяти в остром отделении никто не собирался.
Начались бесконечные переводы. Из одной больницы в другую, из распределителя в какой-то временный приют, потом снова в больницу из-за осложнений. Юрка ничего не понимал. Его мир сузился до белого потолка, запаха хлорки и боли, которая пульсировала в каждой клетке неподвижного тела. Он не помнил своего имени, не помнил лица женщины, которая отвернулась от него на вокзале. Его сознание было как чистый, но жестоко изорванный лист бумаги.
В конце концов, когда все возможные инстанции открестились от него, медицинская комиссия приняла единственное возможное для системы решение. Юрку оформили в государственный гериатрический пансионат «Тихая гавань», расположенный в глухом селе в сотне километров от столицы. Туда свозили тех, о ком общество предпочитало забыть: одиноких стариков, людей с тяжёлой деменцией и безнадёжных инвалидов без семьи.
Поездка туда в старой, разбитой «скорой» стала для парня настоящим испытанием. Когда его на носилках внесли в длинный, тускло освещённый коридор пансионата, на него сразу навалилась гнетущая атмосфера этого места.
Здесь пахло не старостью. Здесь пахло безысходностью. Запах немытых тел смешивался с ароматом дешёвой капусты из столовой и едким духом дезинфекторов, которые не могли скрыть смрад грязных матрасов.
— О, ещё одного подкинули, — равнодушно бросила санитарка с усталым, серым лицом, вытирая руки о засаленный халат. — Куда его? В четвёртую? Там как раз дед Степан вчера отмучился, место освободилось.
Юрку положили на скрипучую панцирную кровать у окна, из которого тянуло сыростью. Персонал здесь не был откровенно злым — они были просто профессионально выгоревшими, очерствевшими от постоянного созерцания угасания чужих жизней за копеечную зарплату. Уход был минимальным. Кормили жидкой кашей, изредка переворачивали, чтобы не было пролежней, и кололи дешёвое обезболивающее лишь тогда, когда стоны пациента начинали мешать санитаркам смотреть телевизор на дежурстве.
Соседями Юрки по палате были трое пожилых мужчин, которые целыми днями либо спали, либо смотрели в одну точку, бормоча что-то себе под нос. Некоторые обитатели пансионата имели тяжёлые психические расстройства, по ночам по коридорам разносились крики и бессвязное бормотание.
Парень лежал неподвижно. Его тело было тюрьмой, а разум — тёмной комнатой без дверей. Иногда, когда боль немного отступала, он пытался ухватиться хотя бы за какую-то ниточку воспоминаний. Почему он здесь? Кто он? Есть ли на свете кто-то, кто сейчас ищет его? Но в ответ была лишь глухая, пугающая пустота.
Дни сливались в один бесконечный серый поток. Надежда, как и жизнь, медленно покидала его истощённое тело в этих казённых стенах. Он ещё не знал, что судьба уже готовит ему встречу, которая навсегда изменит ход этой трагедии.