К утру страшная метель наконец утихла. Ветер перестал выть в окнах, и над заснеженной степью взошло яркое, ослепительное солнце. Около шести часов на крыльцо вышел хирург Валерий Николаевич. Он тяжело опёрся на перила и глубоко вдохнул утренний воздух.
— Стабильный. Спит, — тихо сказал врач, увидев Сергея. — Кислород и капельницы делают своё дело. Давление низкое, но держится. Я уже звонил в область — линию кое-как восстановили. Санавиация ГСЧС ждёт отмашки, погода лётная. Но есть ещё одна новость.
Врач едва заметно улыбнулся.
— Ваша ветеринар… Мария Ивановна. Она каким-то чудом дозвонилась до столицы, прямо Ткаченко домой. Они, оказывается, знакомы ещё со студенческих лет. Она ему среди ночи заявила: «Если ты не возьмёшь этого мальчика, я приеду в Киев и сама сделаю ему операцию ветеринарным скальпелем».
Валерий Николаевич покачал головой:
— И знаешь что? Ткаченко берётся оперировать. Совершенно бесплатно, по старой дружбе. Но есть огромная проблема.
Врач вздохнул и спрятал руки в карманы халата.
— Мальчика надо доставить. Борт, реанимационная палата после операции — это можно устроить через фонды. Но качественные импортные клапаны, наркоз, специфические медикаменты… на это нужны живые деньги. И сумма немаленькая.
Хирург назвал цифру. Она была колоссальной для простого работяги с элеватора. Это были полторы годовые зарплаты Сергея. Мужчина закрыл глаза и глухо застонал. Где взять такие деньги? Продать дом? Кому он нужен в глухом селе посреди зимы. Продать машину? Старая «Нива» даже не заводится. Занять? У кого?
В десять утра дверь районной больницы тихо открылась. Сергей, сидевший в коридоре, не сразу поверил своим глазам. На пороге стоял Богдан — тот самый сосед, что когда-то громко насмехался над ним. За ним топтались ещё несколько мужиков из села. Потом в коридор вошли почтальонша Оксана, тётка Анна и ещё с десяток односельчан.
Богдан неловко снял зимнюю шапку, нервно смял её в грубых руках. Потом достал из-за пазухи толстый, перевязанный резинкой бумажный свёрток и осторожно положил его на лавку рядом с Сергеем.
— Это Степовое собрало. За ночь, — хрипло сказал Богдан, пряча взгляд. — Наша Оксана всех оббежала, каждый дом. Рассказала про метель… и про санки. Про те двенадцать километров.
Здоровый, крепкий мужчина вдруг всхлипнул.
— Ты прости меня, Сергей. Прости за то, что я тогда языком трепал… про дохлого пса. Я был дураком. Вот, держи. Тут всё.
Сергей дрожащими пальцами развязал свёрток. Там были деньги. Смятые сотни, двухсотки, новенькие пятисотки. Разные купюры, собранные отовсюду.
Жена Богдана отдала всё, что годами откладывала на новую зимнюю куртку. Учительница местной школы принесла деньги, отложенные на летний отдых. Тётка Анна положила несколько тысяч, завёрнутые в носовой платок, и поставила рядом банку малинового варенья. А последним в больницу приковылял старый дед Опанас. Он принёс полотняный узелок с купюрами, которые собирал себе на похороны. «Ребёнку они сейчас нужнее, чем мне под землёй», — только и сказал старик.
Сергей стоял и смотрел на этих людей сквозь пелену слёз. Он пересчитал всё до копейки. Денег хватало ровно на импортные препараты. До гривны.
— Спасибо вам… — только и смог выдавить из себя отец, упав на колени прямо в коридоре больницы.
В час дня над заснеженной степью послышался мощный гул. Красно-белый вертолёт ГСЧС поднял облако снежной пыли и сел на пустыре возле больницы. Спасатели быстро и профессионально перенесли Матвейку на носилках. Несли по коридору, мимо тамбура, где на ледяном полу лежал Дар.
Вдруг мальчик, подключённый к портативному кислороду, поднял слабую руку.
— Стойте… — прошептал Матвейка.
Он протянул ладошку и положил её на массивную голову пса.
— Дар, мы полетим. Ты полетишь со мной?
Огромный алабай, который никогда в жизни не знал ласки, осторожно лизнул детские пальцы. Впервые. На подпольных боях собак жестоко наказывали за любое проявление нежности. За это били палками. Но сейчас Дар не боялся.
Сергей решительно подошёл к пилоту вертолёта.
— Мой пёс летит с нами.
— Мужик, ты шутишь? У меня строгий устав и санитарная инструкция! Никаких животных на борту! — возмутился пилот.
— Эта собака вместе со мной протащила моего сына двенадцать километров сквозь ночную метель, — стальным голосом отрезал Сергей, глядя прямо в глаза спасателю. — Он летит. Это не обсуждается.
Пилот посмотрел на измученного отца, перевёл взгляд на мальчика, который не отпускал собачью шерсть, и тяжело вздохнул.
— Чёрт с ним… Заводи его в хвост, за перегородку. И привяжи покрепче.
Вертолёт стремительно оторвался от земли. Замёрзшая, бескрайняя степь поплыла вниз, превращаясь в белое море. Но через двадцать минут полёта случилось непоправимое.
Фельдшер-реаниматолог вдруг побледнел. Он схватил запястье мальчика, крючком согнул пальцы, ища пульс. Аппаратура тревожно запищала. Артериальное давление начало катастрофически падать. Губы Матвейки приобрели страшный, мертвенно-синий оттенок.
— Отец, держите его за руку! — резко крикнул фельдшер сквозь гул винтов. — Говорите с ним! Не давайте ему заснуть! Матвейка, смотри на меня! Только не спи!
Но мальчик уже не реагировал. Его глаза закатились. За тонкой перегородкой в хвостовой части беспокойно завозился Дар. Собака почувствовала запах беды. Толстая верёвка натянулась до предела. Раздался глухой треск — пёс просто вырвал металлическое кольцо крепления «с мясом».
Огромный алабай протиснулся к носилкам, оттолкнул растерявшегося фельдшера и положил свою тяжёлую голову прямо Матвейке на грудь. Медик хотел ругаться, попытался оттащить животное, но в этот момент снова взглянул на монитор и замер. Пульс начал выравниваться. Кривая давления медленно, но уверенно поползла вверх. Дыхание мальчика стало глубже и ровнее.
Матвейка медленно открыл глаза.
— Дар… не уходи, — прошептал он едва слышно.
Пёс даже не открыл глаз. Только его разорванное ухо едва дрогнуло, подтверждая: «Я здесь. Я не уйду».
Спасательный борт мчался над облаками. Впереди их ждал Киев.