— Во времена моей службы на вертолётах, — говорил он, глядя куда-то сквозь неё, в свои воспоминания, — мы вывозили дипломатов из таких горячих точек на Балканах, которые даже на картах не обозначали.
Или вдруг выдавал:
— Как-то я работал на одно серьёзное ведомство. Не могу сказать название, сама понимаешь. Но скажу одно: те ребята лиц не забывают никогда.
Алина была уверена, что он просто фантазирует. Возможно, старческая деменция, или просто одиночество заставляло его придумывать себе героическое прошлое, которое грело душу лучше старого одеяла. Она не спорила. Просто слушала.
А вот другие люди не были такими терпимыми. В апреле, когда снег уже сошёл, оставив после себя грязные лужи, какой-то мужчина в дорогом деловом костюме проходил мимо. Он нарочно пнул одеяло Григора так, что оно улетело прямо в грязную канаву у дороги.
Алина стояла в трёх метрах оттуда, как раз собираясь переходить улицу.
— Эй! — резко развернулась она, чувствуя, как закипает кровь. — Вы в своём уме? Что вы делаете?!
Мужчина даже не замедлил шаг.
— Он перегородил весь тротуар! Развели тут помойку!
— Это чей-то дедушка, негодяй! — крикнула ему вслед девушка, но «бизнесмен» лишь махнул рукой и пошёл дальше, сверкая лакированными туфлями.
Григор сидел молча. Он медленно потянулся, вытаскивая своё единственное одеяло из мутной лужи. Его жилистые руки сильно дрожали. То ли от утреннего холода, то ли от унижения — Алина не знала.
Она подбежала и помогла ему выкрутить мокрую ткань. От неё пахло плесенью, мокрой собакой и автомобильными выхлопами.
— Тебе не обязательно было это делать, дитя, — тихо произнёс Григор, не поднимая глаз.
— Нет, обязательно.
Он долго смотрел на неё своим колючим, пронзительным взглядом. А потом на его лице появилась грустная, едва заметная улыбка. Улыбка человека, который знает об этом мире что-то страшное.
— В тебе есть внутренний стержень. Настоящий боец, — он аккуратно сложил влажное одеяло на коленях. — Это хорошо. Он тебе ещё пригодится.
Тогда Алина не поняла, что именно он имел в виду. Она просто протянула ему горячий термос, дождалась трамвая и поехала на работу.
К маю их утренний ритуал стал таким же естественным, как дыхание. Подъём в пять, нарезать хлеб для двух бутербродов. Упаковать яблоко, залить кипяток в термос. Три квартала пешком, десять минут разговора, трамвай.
Это не было благотворительностью. Алина не чувствовала себя святой. Напротив, эти встречи стали едва ли не единственной вещью в её хаотичной жизни, которая имела хоть какой-то смысл.
Квартира Алины — это крошечная комнатка на пятом этаже облезлой хрущёвки на Отрадном, которую должны были снести ещё лет двадцать назад. Семнадцать квадратных метров, дешёвая электрическая плитка вместо нормальной газовой и ванная комната, где вода из душа текла только после того, как хорошенько врежешь кулаком по ржавым трубам.
Аренда стоила восемь тысяч гривен в месяц, и она постоянно опаздывала с оплатой. В марте хозяин уже грозил её выселить. Алине пришлось умолять его о рассрочке — добавлять к аренде по тысяче гривен сверху, пока не погасит долг. Она платила эти крохи, но из-за этого все остальные счета зависли в воздухе.
Кухонный стол был завален бумагами. Квитанция от «Горэнерго» с красным штампом «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ». Долг за лечение зубов в частной клинике. Очередной платёж за учёбу, который она снова отсрочила. Сообщение от мобильного оператора о блокировке номера.
А посреди этого бумажного ада лежала половинка свежего батона и кусок дешёвого сыра.
Был поздний вторничный вечер в конце мая. Алина стояла у стола и мысленно сводила дебет с кредитом. Утром ей скинули зарплату. Три тысячи гривен из больницы, ещё две тысячи за ночные смены в «Щедрой Корзине».
Вычесть аренду. Вычесть долг хозяину. Вычесть проездной на метро и трамвай.
Оставалось жалких восемьсот гривен. На всё остальное. До конца месяца.
Она открыла старый холодильник, который гудел, как трактор. На полке лежали три одиноких яйца, увядший пучок укропа и остатки кефира. Всё.
Её желудок сводило от голода ещё с обеда, но девушка давно научилась игнорировать эту ноющую боль. Поест завтра на смене в столовой. Или послезавтра. Это не имело значения.
Значение имели только хлеб и сыр. Этого хватит ещё на неделю завтраков для Григора. А если нарезать потоньше, то и на десять дней.
Алина закрыла дверцу холодильника и прислонилась к ней лбом, ощущая приятный холод металла.
Она могла бы остановиться. Могла бы съесть эти бутерброды сама, сэкономить на кофе, закрыть хотя бы часть долга за свет, пока его не отключили. Григор бы понял. Он бы сам запретил ей приносить еду, если бы знал, насколько она на мели.
Но сама мысль о том, чтобы пройти мимо остановки, увидеть его там и не остановиться… Это было невозможно. Она просто не сможет с этим жить.