Денис Коваленко, парень, чья самоуверенная улыбка, казалось, была навсегда врезана в его лицо, заметил меня. У него была идеально выбритая под линейку причёска и характер, полностью соответствовавший его внешности. Он схватил свой поднос, развязной походкой подошёл ко мне и с грохотом швырнул его на мой стол.
Эхо от удара металла разлетелось по всей столовой.
— Эй, потерявшаяся девочка, — сказал он, нарочно повышая голос, чтобы его услышали за соседними столами. — Это не благотворительная столовая при церкви. Ты уверена, что тебе не было бы комфортнее мыть посуду на кухне? У тебя такой вид, будто у тебя в этом огромный опыт.
Компания за его спиной взорвалась хохотом. Я замерла, держа вилку на полпути ко рту, и подняла на него взгляд. Мои карие глаза оставались невозмутимыми, не выдавая ни капли того пламени, которое обычно горело глубоко внутри.
— Я ем, — ответила я просто.
Денис наклонился вперёд. Его тень упала прямо на мою порцию.
— Ага, ну так ешь быстрее. Ты занимаешь место, где настоящим бойцам нужно набираться сил. Ты здесь просто пустое место, Маковецкая. Призрак.
Без всякого предупреждения он протянул руку и резко щёлкнул пальцами по краю моего подноса. Полная ложка горячей, жирной гречневой каши с подливой взлетела вверх и шлёпнулась прямо мне на грудь, медленно сползая вниз по выцветшей ткани флиски.
Столовая взвыла от восторга. В воздухе мгновенно появилось несколько смартфонов. Бледный свет их экранов фиксировал этот момент для каких-то закрытых чатов или социальных сетей, перед которыми эти «профессионалы» так отчаянно стремились выслужиться.
Я не вскочила. Я не начала кричать. Я спокойно потянулась за бумажной салфеткой и начала вытирать грязь медленными, методичными движениями. Я очищала свою форму с той же пугающей точностью, с какой разбирала бы оружие вслепую в полной темноте. Вытеревшись, я просто взяла ещё кусок еды, глядя сквозь Дениса так, будто он был сделан из прозрачного стекла.
Абсолютная тишина моей реакции, казалось, разозлила его куда сильнее, чем любое самое остроумное оскорбление. Его лицо налилось красным, а челюсти нервно сжались, когда до него дошло, что он не сумел спровоцировать во мне ни малейшей дрожи страха.
— Да пошла ты, — выплюнул он, резко отворачиваясь, чтобы вернуться к своей стае, которая продолжала смеяться. — Завтрашнее утро сломает тебя пополам.
Я молча смотрела ему вслед. Мой пульс оставался на абсолютно ровном, стабильном уровне покоя.
Завтра их ждала физическая подготовка — жёсткая мясорубка, созданная для того, чтобы отделить зёрна от плевел. Они искренне верили, что являются зерном.
Они даже не представляли, что на самом деле они — всего лишь пыль.
Следующее утро ворвалось в казармы жестокой, пронизывающей сыростью, которая, казалось, просачивалась сквозь тонкие стены и въедалась прямо в суставы. На часах было четыре утра. Воздух был настолько густым от запаха влажной хвои и металлического привкуса тяжёлой техники, что его можно было резать ножом. Для большинства курсантов это было время растерянности, полусонного шока и нытья, но для меня — просто начало знакомого, привычного ритма.
Утренняя физическая подготовка на отборе создавалась не для того, чтобы проверить выносливость. Это была мясорубка, спроектированная для методичного, медленного разрушения человеческого духа.
Нас бросили в бесконечную серию отжиманий на мокром гравии, пока грудные мышцы не начали гореть огнём, а руки не затряслись, как тонкие ветки на ветру. Потом начались спринты — резкие, выжигающие кислород рывки через высокую мокрую траву. Их сменяли «берпи» в холодной житомирской грязи под тусклым небом, которое уже давало немного света, но совсем не давало тепла.
Я держалась в середине группы. Моё дыхание было идеально ровным — тот самый контролируемый каденс, на совершенствование которого я потратила годы. Я не пыталась выиграть эту гонку или что-то кому-то доказать; моей задачей было просто выжить и идти дальше.
Однако моё снаряжение играло против меня. Шнурки на моих старых берцах давно перетёрлись, их волокна расползались после лет беспощадной эксплуатации. Дважды мне приходилось падать на одно колено, чтобы перевязать их на ходу, мои пальцы двигались с бешеной, но механической точностью.
На третьем километре марш-броска вдоль периметра базы со мной поравнялся Артур. Он выглядел так, будто только что вышел из элитного кроссфит-зала на Печерске: даже мокрый от пота, он сохранял идеальную осанку, а его дыхание оставалось спокойным благодаря дорогой тактической форме, которая идеально отводила влагу.
— Что, секонд-хенд! — крикнул он, легко перекрывая своим голосом тяжёлое сопение взвода и ритмичный грохот десятков пар ботинок по земле. — Твои развалюхи уже сдаются, или это твой боевой дух скис? Может, тебе стоит поискать немного достоинства в бюро находок?
Волна презрительного смеха прокатилась среди курсантов, став жестоким саундтреком этого невыносимого утра. Я даже не удостоила его взглядом. Я просто смотрела на линию горизонта, чувствуя в лёгких знакомый, даже приятный огонь. Но Артур ещё не закончил своё утреннее развлечение.
Когда мы завернули за резкий поворот, где тропа превратилась в сплошное месиво из скользкой размытой глины, он сделал резкий выпад. Это был едва заметный, но профессиональный толчок — его плечо врезалось в меня с достаточной силой, чтобы полностью сместить мой центр тяжести. Мои стёртые подошвы, которые и так едва цеплялись за землю, скользнули по жирной поверхности грязи.
Я полетела вниз.
Мои руки первыми ударились о грязь, холодная жижа брызнула прямо в лицо, а колени глубоко увязли в ледяной земле. Взвод даже не сбавил скорость; они пронеслись мимо, оставляя за собой хор довольного улюлюканья.