Склад вещевого обеспечения оказался огромным, тускло освещённым ангаром, который насквозь пропитался запахами плесени, старого брезента и десятилетиями накопленного солдатского пота. Мы заходили внутрь один за другим, чтобы получить тактическое снаряжение для предстоящих марш-бросков на выносливость. Воздух гудел от тревожного шёпота курсантов, которые отчаянно молились, чтобы им не достался бронежилет с надорванной лямкой или рюкзак со сломанным фастексом.
Начальник склада, старый прапорщик Гаврилюк, управлял этим процессом так, будто был мелким феодалом на троне из ящиков от боеприпасов. Это был грузный, краснощёкий ветеран тыла, чьей главной радостью в жизни, казалось, были мелкие страдания курсантов.
Когда настала моя очередь подойти к зарешеченному окошку выдачи, он медленно наклонился вперёд, положив тяжёлые подбородки на скрещённые руки. Гаврилюк смерил меня презрительным взглядом с ног до головы, задержавшись на выцветшей куртке и потёртых берцах, и издал театральный, тяжёлый вздох.
— Это что ещё такое? — прогремел он так, чтобы его голос гарантированно долетел до самого конца очереди. — У нас что, слёт бомжей? Мы не выдаём снаряжение гражданским, которые случайно забрели с улицы, куколка. Это государственное военное имущество.
Несколько курсантов в первых рядах угодливо захихикали, всегда готовые выслужиться перед человеком, который контролировал их базовый комфорт.
Гаврилюк отвернулся, порылся в огромном пластиковом контейнере с выбракованной экипировкой и вытащил оттуда тяжёлую плитоноску, которая по размеру подошла бы разве что двухметровому тяжелоатлету. Он небрежно швырнул её через окошко.
Бронежилет врезался мне в грудь с глухим, пыльным ударом. Стропы были растрёпаны, кордура покрыта старыми пятнами масла, а сам размер был как минимум на три позиции больше моего.
— Можешь использовать его как палатку, когда пойдёт дождь! — крикнул кто-то из задних рядов.
Очередь снова взорвалась хохотом.
Я поймала плитоноску. Мои пальцы глубоко погрузились в жёсткий, холодный материал. Я посмотрела прямо на Гаврилюка. Его глаза — маленькие, колючие — откровенно ждали. Он ждал, что я начну ныть, умолять о замене, требовать справедливости, чтобы он мог с наслаждением мне отказать.
Я не дала ему этой радостной эмоции. Я просто крепко перехватила бронежилет, плавным движением закинула его на плечо и молча развернулась. Мои шаги глухо отдавались от бетонного пола, пока я выходила из ангара в серый, сырой день.
Позади послышался смех прапорщика — мокрый, дребезжащий звук.
— Эта отсеется уже к завтрашнему утру! — радостно объявил он на весь склад. — Помянете моё слово.
Я не останавливалась, пока не зашла за казармы, скрывшись от посторонних глаз и камер наблюдения. Я бросила огромную плитоноску на деревянный поддон и взялась за работу. Проблема заключалась не столько в размере, сколько в геометрии. Мои руки заработали молниеносно, полагаясь на мышечную память, сформированную в условиях, где плохо подогнанное снаряжение означало зацепку, а зацепка означала смерть.
Я вытащила из кармана моток прочного паракорда. Полностью проигнорировав стандартные пластиковые фастексы, я перешила боковые крепления, используя систему модифицированных фрикционных узлов. Я стянула бока, создав кастомную систему натяжения, которая идеально прижала лишнюю ткань к моему корпусу. Меньше чем за три минуты плитоноска сидела на мне как вторая кожа — абсолютно монолитно, не ограничивая движений и не перекрывая дыхание. Я протестировала амплитуду рук. Идеально.
На следующее утро марш-бросок по пересечённой местности должен был сломать то, что ещё осталось целым после нормативов по оружию. Это были пятнадцать километров абсолютно безжалостного рельефа: острые камни, глубокая грязь, засасывающая ноги, и крутые подъёмы. И всё это — в полном снаряжении, с дополнительным весом. Никакой пощады. Никаких отставших без суровых штрафных баллов.
Я заняла место внутри группы, подстроившись под общий, тяжёлый ритм взвода. Моё дыхание превратилось в ровное, контролируемое шипение сквозь стиснутые зубы. Маршрут был адским, но я бегала куда более длинные дистанции в разреженном горном воздухе, когда настоящие пули рвали кору деревьев прямо над моим ухом. Это была просто зарядка.
Милана бежала прямо за мной, и она явно сдавала. Её дыхание стало рваным, хриплым, а между вдохами она постоянно бормотала какие-то проклятия.
— Шевели ногами, благотворительный фонд, — прошипела она, её голос был сдавлен от изнеможения и чистой злобы. — Ты тормозишь весь взвод. Давай!
Мы добрались до экватора дистанции — очень крутого, каменистого подъёма, где тропа резко сужалась, образуя бутылочное горлышко. Усталость уже читалась на каждом лице: кожа покраснела, техника бега рассыпалась, а воздух стал густым от запаха пота и боли. Именно в этот момент Милана сделала свой ход.
Это не был откровенный толчок в спину — это было бы слишком очевидно. Когда я преодолевала особенно опасный участок, покрытый скользким сланцем, она незаметно изменила угол корпуса и жёстко ударила локтем мне в поясницу. Ровно настолько, чтобы полностью сбить мой баланс во время переноса веса на опорную ногу.
Моя правая стопа опустилась туда, где должна была быть твёрдая земля, но нашла лишь пустоту. Ботинок зацепился за край острого камня, и голеностоп резко вывернулся под неестественным углом, принимая на себя весь вес моего тела и тяжёлого бронежилета. Я слетела с заданного маршрута, провалившись по колени в густые колючие кусты.
Острая, молниеносная боль прошила ногу от щиколотки до самого бедра.
— Маковецкая! — голос старшего инструктора Гриценко прогремел из головы колонны, прорезая тяжёлое сопение курсантов. — Нарушение строя! Весь взвод получает десять штрафных баллов! Немедленно вернуться в линию!
Коллективный стон отчаяния прокатился по группе. Несколько курсантов бросили на меня взгляды, полные чистой ненависти. Артур, чьё лицо блестело от пота, обернулся на ходу.
— Отличная работа, Маковецкая, — тяжело дыша, выплюнул он. — Настоящий командный игрок. Прекрасно тянешь нас всех на дно.
Я даже не посмотрела на Милану, которая в этот момент старательно изображала на лице невинную усталость. Я не пыталась оправдываться или жаловаться на подлый удар. Оправдания — это роскошь для гражданских.
Я с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не скривиться, заставила свою вывернутую ногу принять вес тела и выбралась из колючих кустов. Я вернулась в строй, намертво стиснув челюсти, чтобы сдержать пульсирующую, горячую боль. Я заставила свои шаги оставаться идеально ровными. Если я и хромала, то сделала абсолютно всё, чтобы механика моего бега полностью скрыла это от посторонних глаз.
Когда мы наконец пересекли финишную линию на плацу, тела курсантов бессильно повалились на пожухлую траву. Я осталась стоять. Руки на поясе, грудная клетка медленно и методично расширяется, загоняя кислород в кровь.
Гром решительным шагом направился прямо ко мне. Его лицо напоминало грозовую тучу. Он ткнул толстым пальцем мне в грудь.
— Пять дополнительных штрафных кругов по периметру. Прямо сейчас. Бегом марш!
Остальные курсанты молча наблюдали за этим с земли. Некоторые откровенно скалились.
Я не колебалась ни секунды. Я молча развернулась и побежала. Боль в щиколотке превратилась в тупой, раскалённый гвоздь, который забивали глубже с каждым ударом ноги о землю. Моё дыхание начало становиться рваным, солёный пот заливал глаза, но я просто взяла эту боль, упаковала её в ментальную коробку глубоко в подсознании, закрыла крышку и сосредоточилась исключительно на ритме своих шагов.
Когда я завершила последний, пятый круг, я остановилась у пункта с питьевой водой. Я слегка наклонилась вперёд, уперевшись руками в колени, и втягивала в себя воздух. Никто не протянул мне флягу. Никто не сказал ни слова.
Милана, которая уже успела отдышаться и выглядела слишком довольной собой, медленно прошла мимо. Она держала в руках пустую пластиковую бутылку. Лёгким, презрительным движением запястья она бросила её прямо мне под ноги.
— Пей воздух, — засмеялась она звонким, жестоким смехом. — Это всё, чего ты заслуживаешь.
Я медленно выпрямилась. Пульсация в ноге стала постоянной и глухой. Я посмотрела вниз на пустой пластик, а потом перевела взгляд на удаляющуюся спину Миланы. Я подняла бутылку, медленно и бесшумно смяла её в кулаке, превратив в твёрдый пластиковый комок, и бросила в ближайшую урну.
Я не издала ни звука.
Пусть пока думают, что побеждают.