Буран на задержаниях двигался абсолютно бесшумно, стремительно и неумолимо, словно настоящий снежный буран. Он полностью оправдывал свою грозную кличку. Преступники часто наивно надеялись, что от обычного пса можно легко убежать или откупиться, но Буран всякий раз доказывал им обратное.
Но самым ценным для Максима оставалось их общее время вне суровой полицейской службы. Долгие вечерние пробежки вдоль Оболонской набережной под прохладными брызгами, совместные ночные дежурства в патрульной машине под монотонный шум дождя…
В такие моменты пёс просто доверчиво клал свою большую морду на плечо Максима, тихо вздыхая от усталости. Для офицера эта собака никогда не была просто «спецсредством», служебным инструментом или элементом полицейского инвентаря. Буран был его настоящей, единственной семьёй.
Это идеальное, закалённое годами партнёрство разбилось на мелкие осколки одной роковой дождливой ночью. Вызов, который поступил на планшет патруля, сначала казался совершенно стандартным и рутинным. Охрана одного из закрытых предприятий на территории старой, полузаброшенной промзоны на Нижней Теличке заметила странные отблески фонариков. Затем оттуда донёсся подозрительный, тяжёлый лязг металла внутри старого, давно обесточенного цеха.
Холодный осенний дождь моросил без остановки, превращая разбитую дорогу вокруг промышленных ангаров в скользкое месиво из грязи и мазута. Едва они с Андреем вышли из патрульной машины, Буран мгновенно напрягся, словно натянутая тетива лука. Шерсть на его загривке встала дыбом, а из крепко стиснутых челюстей вырвалось едва слышное, очень низкое предупреждающее рычание.
Максим за годы совместной службы научился понимать этот звук безошибочно. Пёс никогда не паниковал по пустякам, а значит, впереди их ждали не просто случайные бездомные, которые искали укрытие от непогоды или кусок ржавого металлолома. Животное чувствовало реальную, смертельную угрозу, притаившуюся во тьме.
— Рядом, — едва слышно, одним лишь дыханием скомандовал майор, мягко снимая табельное оружие с предохранителя.
Они двигались максимально осторожно, шаг за шагом заходя вглубь огромного, полуразрушенного здания. Внутри пахло сыростью, старой ржавчиной и каким-то едким, сладковато-химическим консервантом. С каждым шагом этот запах становился всё гуще, превращаясь в тяжёлый шлейф, напоминавший утечку бытового газа. Источник подозрительного шума обнаружился в самом дальнем углу огромного цеха.
Трое мужчин в грязной рабочей одежде, обычные незаконные охотники за металлом, неуклюже суетились возле массивных коммуникаций. Они работали мощными газовыми резаками, пытаясь наспех демонтировать толстые трубы. Вокруг них в полном беспорядке были разбросаны тяжёлые баллоны с кислородом и пропаном.
Воздух в помещении был буквально насыщен взрывоопасной смесью. Буран, чей сверхчуткий нос мгновенно уловил критическую концентрацию газа из повреждённой магистрали, вдруг рванул вперёд. Его громкий, тревожный лай имел двойную цель: нейтрализовать злоумышленников и заставить хозяина немедленно отступить назад.
В ту же секунду в цехе поднялся настоящий хаос. Преступники, не ожидавшие появления полиции, окончательно запаниковали.
— Полиция! Стоять на местах! Оружие и инструменты на пол! — крикнул Максим, делая предупредительный выстрел в высокий железобетонный потолок.
Однако события уже развивались со скоростью лавины, и воплотить приказ в жизнь было поздно. Один из воров в слепой панике бросился бежать, споткнулся о собственные инструменты и тяжёлым ботинком с силой задел вентиль повреждённого баллона. Мощная струя газа под огромным давлением с шипением вырвалась наружу, мгновенно встретившись с открытым пламенем брошенного на пол резака.
Дальше для Максима всё слилось в один сплошной кошмар. Сначала была ослепительная, адски-оранжевая вспышка, которая на несколько секунд полностью выжгла сетчатку глаз, оставив лишь сплошную белую стену. За ней пришёл оглушительный, звериный рёв взрыва, в одно мгновение поглотивший все остальные звуки вселенной.
Мощная, горячая ударная волна подхватила крепкое тело офицера, словно невесомую бумажную игрушку, и с силой впечатала его в массивную бетонную колонну. Мир вокруг превратился в сплошной индустриальный ад, состоявший из огня, удушливого чёрного дыма и многотонных металлических конструкций, которые с грохотом рухнули вниз.
Когда Максим впервые после удара попытался пошевелиться, его охватил ужас — нижняя часть тела его просто не слушалась. Тяжёлая железобетонная балка, упавшая с потолка, намертво прижала его ноги к полу. Сквозь удушливую гарь, преодолевая адскую, острую боль в позвоночнике, он кашлял, задыхался и из последних сил звал лишь одно-единственное имя:
— Буран!.. Буран, мальчик мой, ко мне!..
Где-то далеко, сквозь огненную завесу и грохот разрушений, прозвучал слабый, прерывистый и полный отчаяния лай. Максим сквозь пелену слёз и дыма смог разглядеть силуэт своего верного друга. Пёс, хромая на одну лапу и обжигая шерсть, из последних сил пробивался к своему хозяину сквозь языки пламени.
Но очередной жуткий скрежет металла безжалостно прервал это движение. Огромная секция крыши здания с грохотом обрушилась прямо между ними, навсегда отрезав собаку сплошной стеной огня и раскалённого бетона. После этого наступила жуткая, абсолютная тишина.
Врачи в ведомственном госпитале потом называли настоящим чудом то, что майору вообще удалось выжить после таких травм. Опытные хирурги неделями, смена за сменой, буквально по кусочкам собирали его изувеченный позвоночник в реанимационном отделении. Но для самого Максима Назаренко эта страшная физическая боль была ничем по сравнению с той чёрной пустотой, что поселилась в его сердце.
Когда его лучший друг и напарник Андрей впервые пришёл в больничную палату, Максим всё понял без слов. Друг просто молча переступил порог, опустил голову и отвёл взгляд в сторону окна.
— Мы проверили каждый квадратный сантиметр, как только спасатели ГСЧС окончательно потушили огонь, Макс, — тихо, едва слышно произнёс Андрей, нервно сминая в руках свою фуражку. — Температура в эпицентре была такой, что… Словом, там не осталось ни единого шанса. Мне жаль. Прости, что не уберёг.
Максим тогда не сказал в ответ ни слова. Он просто медленно отвернулся к белой госпитальной стене и часами смотрел в одну точку. Горячие слёзы бесшумно катились по его исхудавшему лицу, исчезая в подушке.
Во всей этой трагедии он винил исключительно себя. Это он, как старший группы, повёл Бурана в тот проклятый цех. Это он должен был быстрее сориентироваться, заметить баллоны, просчитать риски. Он должен был защитить своего четвероногого брата, даже ценой собственной жизни.