После официальной выписки из больничных стен окружающий мир окончательно утратил для Максима всякие краски, превратившись в сплошное серое полотно. Руководство киевской полиции, уважая его прежние заслуги, предлагало ему хорошую, спокойную должность ведущего аналитика в главном управлении — возможность работать с документами в тёплом кабинете. Но он категорически отказался от всего.
Офицер просто заперся в своей оболонской квартире, добровольно превратив её в тюрьму. Он стал пленником четырёх стен и собственного инвалидного кресла.
Дни и недели слились в одну бесконечную, гнетущую массу. Максим часами сидел у окна, наблюдая, как за стеклом бурлит чужая, совершенно равнодушная к его горю жизнь. А долгими тёмными вечерами, когда город засыпал, его измученному разуму иногда казалось, что из тёмного коридора доносится тихое, едва слышное поскуливание. Он резко разворачивал колёса кресла, сердце в груди бешено замирало от надежды, но там всякий раз было лишь пустое, холодное пространство.
Прошёл ровно год. Очередной дождливый осенний вечер не обещал никаких перемен в этой монотонной рутине одиночества. Андрей, который оставался единственным человеком, не бросившим Максима в самые тяжёлые времена, буквально настоял на том, чтобы отвезти друга на плановый медицинский осмотр в специализированную клинику.
— Хватит уже заживо хоронить себя в этом склепе, Макс, — сурово и бескомпромиссно сказал Андрей, привычными движениями укладывая складное инвалидное кресло в глубокий багажник своего автомобиля. — Тебе нужно хотя бы иногда выезжать на улицу, дышать свежим воздухом. Поехали, я сам за рулём, тебе не о чем беспокоиться.
Максим лишь безразлично кивнул, даже не пытаясь спорить. Он и представить не мог, что эта совершенно будничная поездка дождливым вечерним Киевом навсегда изменит всё, что он до сих пор знал о преданности, любви и настоящих чудесах, которые иногда случаются в жизни.
Автомобиль Андрея медленно, сантиметр за сантиметром, продвигался сквозь плотную, почти неподвижную пробку на проспекте Степана Бандеры. Небо над Киевом казалось свинцово-серым, низким и невероятно тяжёлым, словно вот-вот должно было рухнуть на крыши многоэтажек. Осенний дождь безжалостно хлестал по лобовому стеклу, а дворники работали на максимальной скорости, едва успевая расчищать потоки грязной воды.
В салоне царила тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушало лишь монотонное гудение обогревателя и глухой шум шин по мокрому асфальту. Когда они наконец свернули на более тихую Кирилловскую улицу, направляясь в сторону Подола мимо мрачных фасадов старых заводов Куренёвки, Максим вдруг почувствовал странное, непонятное давление в груди. Это была не физическая боль от старых травм позвоночника, к которой он уже успел привыкнуть. Это было нечто совсем иное — словно туго натянутая струна где-то глубоко внутри его существа вдруг завибрировала от невидимого толчка.
— Ты сегодня ещё более молчаливый, чем обычно, Макс, — тихо заметил Андрей, не отрывая внимательного взгляда от размытых огней светофоров впереди. — Опять всю ночь не спал?
— Я всегда такой, ты же знаешь, — ответил Максим с бледной, едва заметной улыбкой, которая так и не коснулась его усталых глаз.
— Нет, друг, сегодня ты какой-то совсем другой, напряжённый, как перед штурмом, — Андрей покачал головой и перестроился в правый ряд. — Будто чего-то ждёшь.
Максим ничего не ответил, лишь сильнее сжал пальцы на подлокотнике. Он и сам не смог бы логически объяснить это внезапное чувство тревоги, которое буквально скручивало его нутро в тугой узел. Холодный ветер, который изредка пробивался сквозь щели приоткрытого окна, словно шептал ему давно забытые воспоминания, безжалостно дёргая за тайные нити памяти. Тусклый свет уличных фонарей причудливо отражался в глубоких лужах, создавая на мокрых тротуарах длинные, подвижные тени.
Когда они медленно проезжали мимо старой, полуразрушенной остановки общественного транспорта, внезапный ледяной холод пробежал по спине бывшего кинолога. Его правая рука непроизвольно, с невероятной силой стиснула дверную ручку автомобиля. Дыхание в один миг перехватило, а сердце пропустило удар.
Сквозь запотевшее, сплошь покрытое крупными каплями дождя стекло он разглядел в глубине остановки тёмный, неподвижный силуэт. Крупное, до смерти измученное животное, свернувшись плотным клубком, лежало на холодной бетонной плитке под дырявым навесом. На миг Максим зажмурился, подумав, что его измученный депрессией разум снова играет с ним в свои жестокие, изощрённые игры. Он был уверен, что это просто очередной призрак прошлого, материализовавшийся в осенних сумерках.