Владимир Игнатьевич Завадский был абсолютно, непоколебимо уверен в собственном праве вершить чужие судьбы. В свои пятьдесят восемь лет он мог похвастаться таким преподавательским багажом и связями, о которых обычные доценты даже шепотом говорить боялись. Кафедра высшей математики была его личным феодальным владением, где он чувствовал себя безоговорочным монархом.
Студенты между собой давно окрестили его курс «Кладбищем расстрелянных надежд». Именно здесь, на паркете 248-й аудитории, погибали идеальные зачетки, рушились планы на красные дипломы, а амбициозные первокурсники мгновенно трезвели, осознавая свое настоящее место в пищевой цепочке академии. Завадский искренне наслаждался этим страхом. Ему нравилось наблюдать, как дрожат руки у юношей и как гаснет уверенность в собственных силах у вчерашних школьных медалистов.
— Мы обязаны держать марку нашей академии на самом высоком уровне! — любил повторять он с трибуны ученого совета, прикрывая этой благородной фразой глубокое, почти патологическое презрение к тем, кого считал «чужаками». — Мы отсеиваем случайных людей. Тем, кто не соответствует нашему элитному статусу, здесь не место.
Что именно означало «не соответствовать статусу», профессор никогда не уточнял вслух. Но все все прекрасно понимали. За последние годы на его имя трижды подавали официальные жалобы на предвзятое отношение. Три студента-бюджетника, выросшие в небогатых семьях, открыто заявили, что Завадский целенаправленно валил их на экзаменах, высмеивал перед всем потоком и буквально вынуждал забрать документы.
Однако все три жалобы руководство академии успешно похоронило в архивах под предлогом «отсутствия весомых доказательств». У Владимира Игнатьевича были очень надежные друзья в ректорате — люди, умевшие делать любые неприятности невидимыми за считаные минуты.
Но и у самого профессора был свой скелет в шкафу. Страшный грех прошлого, который он старательно прятал от всего мира на протяжении двадцати четырех лет. И этот грех, материализовавшись в худощавой фигуре Данила Мельника, только что переступил порог его кабинета.
— Итак, господа, — голос профессора резал тишину, словно хорошо заточенное лезвие. — Сегодня мы немного развлечемся. Надеюсь, вы не против интеллектуального шоу?
По рядам амфитеатра прокатился тревожный, едва слышный шепот. Когда Завадский предлагал «развлечься», это означало только одно — сейчас кого-то публично унизят и растопчут. Профессор повернулся к доске и провел длинную, жирную линию белым мелом.
— У меня есть для вас особое задание. Настоящий математический монстр, которого я храню в своих архивах уже много лет. Любой, кто сможет найти правильное решение этого уравнения, автоматически получит сто баллов за мой курс. Автомат за семестр. Независимо от того, что вы творили раньше.
Аудитория буквально затаила дыхание. Автоматическая «пятерка» у самого Завадского? Такого прецедента в истории академии не было вообще никогда. Даже самые успешные студенты вынуждены были проходить через все круги его экзаменационного ада.
— Но есть одно маленькое условие, — профессор сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Если вы выйдете к доске и не справитесь — а вы гарантированно не справитесь, — вы автоматически теряете двадцать баллов. Без права на апелляцию. Без всяких вторых шансов. А для многих из вас, как я понимаю, минус двадцать баллов — это мгновенная потеря стипендии или прямая дорога к отчислению.
Тишина в зале стала абсолютной, почти железобетонной. Никто не шевельнулся. Даже самые рьяные отличники с первых рядов, которые обычно тянули руки при любой возможности, сейчас опустили головы, внезапно заинтересовавшись своими конспектами. Рисковать стипендией или местом в академии ради призрачного шанса никто не хотел.
Завадский медленно обвел взглядом аудиторию. Его глаза лихорадочно искали жертву, переходя от одного испуганного лица к другому, пока снова не остановились на дальнем углу заднего ряда.
— Мельник.
Внутри у Данила все похолодело. Сердце тяжело ударило и, казалось, остановилось.
— Слушаю, профессор, — тихо, но четко ответил юноша.
— Вы были слишком незаметны в этом семестре, молодой человек. Сидите там, прячетесь за чужими спинами, делаете необходимый минимум для серой массы. Будто вам есть что скрывать от коллектива.
Несколько парней с передних парт, одетые в дорогие брендовые худи, обернулись и откровенно заулыбались, предвкушая интересное зрелище.
— Выходи к доске, Даня, — скомандовал Завадский, нарочно переходя на снисходительное «ты». — Покажи нам, чем богаты наши провинциальные таланты. Посмотрим, чего стоят твои зазубренные правила.
Данил медленно вышел из-за стола. Каждый шаг вниз по крутым деревянным ступеням амфитеатра давался ему с невероятным трудом. Он буквально кожей чувствовал на себе взгляды сорока человек. Кто-то смотрел со злорадством, кто-то — с равнодушным любопытством, а кто-то — с глухим облегчением, что на плаху ведут не его. Все они ждали его быстрой, публичной казни.
Профессор протянул ему кусок мела. На короткий миг их пальцы соприкоснулись — кожа Завадского была сухой и холодной, как у мертвеца.
— Это модифицированное диофантово уравнение, усложненное элементами нелинейной абстрактной алгебры, — прошипел Завадский, наклонившись к самому уху Данила так, чтобы его слышал только юноша. — Над ним математики бились десятилетиями. Докторанты бросали диссертации, профессура разводила руками. У него нет стандартного решения. Между нами говоря, ты и минуты здесь не продержишься, ничтожество.
Профессор выпрямился, сделал шаг назад, скрестил руки на груди и громко, на весь зал, объявил:
— У тебя ровно пять минут, Мельник. Удиви нас всех. Или собирай свои нехитрые пожитки и с завтрашнего дня ищи работу. Твое время пошло.
Данил стоял перед огромной зеленой доской, покрытой белыми символами. Это был настоящий логический лабиринт, причудливая паутина, созданная чьим-то жестоким, изолированным разумом. Любой обычный студент элитного вуза от одного взгляда на эти трехэтажные дроби, матричные включения и нестандартные операторы просто впал бы в панику.
У Данила должны были вспотеть ладони, а сердце — вылетать из груди от дикого ужаса. Все инстинкты самосохранения кричали: «Сдайся! Положи мел, тихо извинись, вернись на место и попробуй как-нибудь выпросить тройку в конце семестра!».
Но произошло нечто совсем иное. Окружающий мир вдруг начал стремительно терять звуки и краски. Огромный лекционный зал исчез, растворились стены академии, исчезли насмешливые лица одногруппников и надменная фигура преподавателя. Осталась только эта зеленая поверхность и белые цифры.
И где-то из самой глубины памяти, из детских ночных бдений над пожелтевшими страницами, вспыхнуло четкое, яркое и бесспорное воспоминание. Он уже видел эту комбинацию символов. Видел именно это уравнение, написанное мелким, аккуратным почерком.
Его отец, Роман Мельник, работал над этой проблемой в конце девяностых годов. В тех самых старых тетрадях, которые Данил прятал под матрасом в общежитии. И на полях, рядом с этим математическим монстром, была короткая надпись, сделанная простым карандашом: «Решено. Метод С. Красиво и просто».
Данил помнил это решение наизусть. Каждый шаг, каждую логическую трансформацию, каждое изящное преобразование, превращавшее хаос в идеальную гармонию.
Он уверенно поднял руку с мелом к доске.
— Что ты там пытаешься изобразить? — презрительно фыркнул Завадский, заметив это движение. — Не позорься перед аудиторией. Просто признай, что ты полный ноль в настоящей науке, и убирайся. Не трать мое время.
Но Данил уже начал писать.