Его рука, державшая кусочек мела, двигалась с невероятной, почти гипнотической уверенностью. Цифры лились на зеленую поверхность сплошным потоком, а сложные математические символы мгновенно выстраивались в идеальные, стройные ряды.
Подход Данила был абсолютно нетипичным, даже революционным. Он не использовал ни одного стандартного метода из университетской программы, ни одной зазубренной формулы из классических пособий, которые обычно выдавала библиотека академии. Это была уникальная, кристально чистая логика, которой Завадский никогда в жизни не видел ни в одном отечественном или зарубежном учебнике. И не мог видеть, ведь этот алгоритм принадлежал мертвому гению, чьи труды так и не дождались официального признания. Это был легендарный «Метод С».
Самодовольная, сытая улыбка на лице Владимира Игнатьевича начала стремительно блекнуть.
Прошло всего тридцать секунд с начала отсчета. Данил не останавливался ни на миг, его мел быстро оставлял белую пыль на доске.
Студенты с первых парт, которые еще минуту назад откровенно перешептывались, смеялись и ждали быстрой позорной неудачи провинциала, вдруг один за другим подались вперед. Кто-то даже отложил телефон в сторону, неверящими глазами глядя на доску. В огромном зале стояла такая гробовая тишина, что было слышно только, как тяжело стучат капли дождя по высоким арочным окнам. Происходило что-то совершенно непонятное, что-то, ломавшее все привычные правила этого заведения.
Прошла минута. Огромная доска стремительно заполнялась ровными белыми строками расчетов.
Невозможное диофантово уравнение, которое годами считалось неприступной крепостью для лучших выпускников, шаг за шагом теряло свою сложность под руками юноши в потертом свитере. Оно на глазах превращалось в логичное, изящное и завершенное доказательство.
Завадский сделал несколько лихорадочных шагов ближе к доске. Его лицо побледнело, а глаза маниакально бегали по написанным строкам, пытаясь найти хоть малейшую зацепку или ошибку.
— Этот алгоритм… Это не может быть… Откуда ты… — профессор вдруг начал запинаться, теряя свой привычный железобетонный апломб.
Данил не отвечал. Он не замедлял темпа, полностью погрузившись в мир цифр, и даже ни разу не обернулся на преподавателя.
Девяносто секунд. Юноша вывел финальный логический вывод, поставил жирную точку и медленно положил мел на металлическую подставку. Он повернулся лицом к оцепеневшей аудитории и спокойно вытер выбеленные пальцы о джинсы.
— Задание выполнено, профессор. Можете проверять.
Девяносто четыре секунды. Именно столько времени понадобилось девятнадцатилетнему парню из Нежина, чтобы в пух и прах разгромить математического монстра, считавшегося неразрешимым.
Аудиторию словно полностью парализовало. Завадский стоял как вкопанный, его взгляд скользил по белым линиям: он лихорадочно, почти с отчаянием искал хотя бы одну неточность, хотя бы один неверный шаг, который позволил бы ему вернуть контроль над ситуацией. Но решение было безупречным, завершенным и невероятно красивым в своей простоте.
— Это… это какая-то ошибка, это абсолютно невозможно, — голос Владимира Игнатьевича вдруг сорвался на неприятный хрип. — Ты не мог этого сделать… Не имел права…
— Все абсолютно верно, — голос Данила звучал спокойно, уверенно и твердо на весь зал. — Вы сами можете в этом убедиться, если пройдете по каждому шагу преобразования.
Кто-то с задних парт, такой же обычный студент-бюджетник, неуверенно захлопал в ладоши. К нему тут же присоединился сосед по парте, потом еще несколько человек из средних рядов, и через считаные мгновения вся 248-я аудитория взорвалась громкими, искренними аплодисментами. Это был триумф, какого эти стены еще никогда не видели.
— Тихо! — не своим голосом закричал Завадский, и его холеное лицо вмиг налилось гневной багровостью. — Всем немедленно замолчать! Полную тишину в зале!
Аплодисменты быстро стихли, но непоправимое для репутации профессора уже произошло. Обычный парень из провинции, который ночами работал тяжелым трудом, только что вчистую растоптал «неприкасаемого» заведующего кафедрой перед четырьмя десятками свидетелей.
Завадский резко, почти вплотную подошел к Данилу. Его руки, которые он пытался спрятать в карманы дорогого пиджака, откровенно дрожали от ярости.
— Откуда ты знаешь этот метод?! — прошипел он, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек. — Этого подхода нет ни в одной открытой научной литературе! Кто тебе его слил? Кому ты заплатил?
— Мой отец, — спокойно и прямо ответил Данил, глядя профессору прямо в зрачки.
— Твой отец? — тон Завадского вмиг изменился, став каким-то странным, напряженным. Что-то едва уловимое, темное и липкое мелькнуло в его взгляде. — И кто же твой отец, мальчик?
— Его звали Роман Мельник. Он умер, когда мне было всего шесть лет.
На одно короткое, почти неуловимое мгновение идеальная, надменная маска Владимира Игнатьевича треснула и разлетелась вдребезги. В глазах влиятельного киевского профессора Данил увидел чистый, первобытный, животный ужас. Панику человека, который вдруг увидел перед собой призрак из прошлого, который считал надежно похороненным глубоко под землей.
Однако уже в следующую секунду Завадский глубоко вдохнул и железной волей заставил себя овладеть эмоциями. Его взгляд снова стал ледяным, привычным и безапелляционным.
— Пара окончена! Всем немедленно покинуть аудиторию! Освободите помещение! — раздраженно закричал он на весь зал, даже не глядя в сторону студентов.
Испуганные такой вспышкой гнева юноши и девушки начали поспешно хватать свои рюкзаки, сумки и планшеты, толкаясь в дверях и стараясь как можно быстрее выйти в коридор. Данил оставался стоять у доски, не двигаясь с места.
— А ты, Мельник, — голос Завадского дрожал от едва сдерживаемой агрессии, когда они остались наедине в пустом зале. — Ты еще очень сильно пожалеешь об этом цирке. Жди официального вызова. Ты понятия не имеешь, в какую игру только что попытался сыграть.
Слухи по академии разлетались со скоростью лесного пожара через студенческие чаты в мессенджерах. Уже к вечеру все корпуса и общежития только и гудели о том, что произошло на паре по высшей теории чисел. История обрастала новыми, невероятными фантастическими подробностями с каждым следующим пересказом.
— Ты слышал новость? Какой-то второкурсник-бюджетник просто размазал старого Завадского у доски! Разложил его коронную задачу на атомы за минуту! Говорят, старого чуть инсульт прямо на кафедре не хватил, орал как бешеный!
Студенты, которые раньше даже не смотрели в сторону Данила и не знали его имени, теперь активно обсуждали «того самого тихоню-гения с галерки». Телефон юноши разрывался от сообщений с незнакомых номеров, кто-то пытался найти его профиль в социальных сетях, предлагал дружбу.
Но Данил не искал этой внезапной дешевой славы. Он быстро вернулся в свою холодную комнату в общежитии, закрыл дверь на засов и попытался снова спрятаться, стать невидимым, как раньше.
Однако на этот раз ничего не получалось. Ощущение глухой, тяжелой тревоги разрасталось у него в груди, мешая дышать. Реакция Завадского на имя его отца… Это было не просто возмущение или удивление преподавателя. Это было мгновенное узнавание. Это был панический страх преступника, которого внезапно настигло его собственное прошлое.
Через два дня Данил понял, что его худшие предчувствия сбылись.
Официальное электронное письмо от администрации факультета пришло на его почту в 15:47. Тема сообщения была сухой и безжалостной: «Срочный вызов. Подозрение в грубом нарушении правил академической добросовестности».
Данил перечитал эти короткие строки трижды, и каждое слово било по его планам, словно тяжелый молот. Обвинение в нарушении добросовестности в их академии означало только одно — клеймо мошенника, лишение стипендии и немедленное, позорное отчисление без права восстановления. Это разрушало все, ради чего он работал годами.
Ровно в 16:00 юноша переступил порог роскошного кабинета заведующего кафедрой. Тяжелая дубовая дверь, обитая кожей, закрылась за его спиной с глухим, неприятным звуком, от которого Данил вздрогнул.
Профессор Завадский сидел в своем огромном кожаном кресле с высокой спинкой. Он выглядел абсолютно спокойным, собранным, уверенным в себе и смертельно опасным для любого, кто встанет у него на пути. Перед ним на массивном столе из красного дерева лежала идеально выровненная стопка официальных бумаг.
— Садись, Мельник, — сухо, почти презрительно бросил он, даже не поднимая головы.
Данил сел на жесткий деревянный стул, предназначенный для посетителей. Контраст был очевидным и нарочитым: хозяин кабинета смотрел на студента сверху вниз, демонстрируя всю свою власть.
— Буду с тобой максимально откровенен, — Завадский медленно сцепил длинные пальцы в замок и положил руки на стол. Его голос звучал мягко, медово и в то же время глубоко ядовито. — Твой маленький дешевый перформанс у доски два дня назад вызвал у меня и у руководства факультета очень серьезные подозрения.
— Подозрения в чем, профессор?
— Твое решение было слишком идеальным, мальчик. Слишком быстрым, слишком глубоким и изящным для обычного студента… твоего социального уровня, воспитания и происхождения.
Данил почувствовал, как внутри у него начинает закипать тяжелая, горячая ярость.
— Моего происхождения? Что вы имеете в виду?
— Давай без этих детских иллюзий, Даня, — Завадский слегка наклонился вперед, и его глаза превратились в две узкие щели. — Ни один второкурсник не способен решить такую задачу за полторы минуты. Особенно тот, кто приехал из провинциальной дыры, по ночам за копейки таскает тяжелые коробки на сортировочном терминале «Транс-Логистик-Центр» и едва сводит концы с концами, чтобы купить себе еду. Ты не мог сделать этого сам. Это очевидное, грубое мошенничество.
— Я не мошенничал. Я решил это уравнение самостоятельно.
— Тогда объясни мне, как именно ты это сделал! — профессор вдруг резко повысил голос, и его спокойствие вмиг испарилось. — Объясни, где ты взял этот закрытый алгоритм решения?! Купил готовые коды на каких-то хакерских форумах в даркнете? Заплатил специалистам, чтобы они взломали внутренние серверы нашей кафедры и украли мои личные научные черновики?! Говори правду!