— Завадский был папиным научным руководителем? — Данил поднял глаза на мать, чувствуя, как в груди разрастается тяжелый, холодный ком.
— Хуже, Даня, — Мария смахнула слезу, катившуюся по ее побледневшей щеке. — Твой отец разработал уникальную, абсолютно революционную методологию решения сложных числовых систем. То самое решение, за которое ты сейчас вынужден расплачиваться перед всем потоком. Это был невероятный научный прорыв, Роман готовил материалы к публикации в международных журналах. Это должен был быть его официальный пропуск в большой мир мировой науки, его гордость. А Завадский… он, пользуясь правами руководителя, просто бессовестно украл все это.
— Как это — украл? — тихо спросил юноша, сжимая в руках пожелтевший лист.
— У него был беспрепятственный доступ ко всем черновикам, рабочим тетрадям и компьютерным файлам твоего отца, — Мария тяжело вздохнула, закрывая лицо ладонями. — Владимир Игнатьевич просто переписал работу под своим именем, изменил название и быстренько выдал ее за собственное уникальное исследование. На этом украденном триумфе он построил всю свою дальнейшую блестящую карьеру: получил докторскую степень, гранты, возглавил кафедру. А когда Роман попытался бороться за справедливость, пошел с жалобами в ректорат… Завадский опередил его. Он обвинил твоего отца в плагиате, заявив, что это бедный студент из провинции пытался обокрасть своего уважаемого наставника.
Мария на миг замолчала, вздрагивая от воспоминаний, которые так старательно пыталась вычеркнуть из памяти.
— Это были дикие, коррумпированные девяностые, Даня. Тогда царило право силы и связей. Кому, по-твоему, поверил коррумпированный ученый совет академии: влиятельному киевскому профессору с кучей покровителей в министерствах или простому, скромному парню, у которого за душой не было ничего, кроме его таланта? Никакого честного расследования или экспертизы даже не проводили. Романа просто раздавили, растоптали морально, выставили за дверь с волчьим билетом и лишили любого будущего в науке.
Комната старой нежинской квартиры на миг поплыла перед глазами Данила, но он нашел в себе силы задать самый главный, самый страшный вопрос, мучивший его с самого детства.
— Мама… как именно папа умер? Ты никогда об этом не говорила.
Мария закрыла лицо руками, и ее плечи судорожно затряслись от сдавленного плача.
— Умоляю тебя, я должен знать всю правду, — Данил осторожно взял ее за холодные руки. — Мне это нужно, чтобы понимать, с кем я сейчас имею дело.
— Тебе тогда было всего шесть лет, — едва слышно, сквозь слезы прошептала она. — Твой отец честно пытался жить дальше ради нас с тобой. Вернулся сюда, в Нежин, пошел работать обычным рабочим на завод, женился на мне. Но то страшное, несправедливое предательство… оно буквально каждый день съедало его изнутри, выжигало душу. Знать, что дело всей твоей жизни приносит миллионы, славу и почет вору, пока ты едва сводишь концы с концами в провинции… Роман не выдержал этого давления, Даня. Он просто сломался под тяжестью обиды. Оставил короткую записку, написал, что коррумпированная система окончательно победила, и… ушел от нас навсегда.
Данил все понял. Его отец не просто умер из-за трагического стечения обстоятельств — его медленно, методично, шаг за шагом уничтожил тот самый человек, который сейчас продолжает сидеть в роскошном кожаном кресле, ломать судьбы другим талантливым студентам и который теперь нацелил свои ядовитые когти на него.
— Я не позволю этому монстру снова выйти сухим из воды, мама, — твердо произнес юноша, и в его глазах вспыхнул холодный, решительный огонь.
— Даня, сынок, я умоляю тебя на коленях! — Мария испуганно схватила сына за плечи, заглядывая ему в глаза с невыразимым ужасом. — Просто забери свои документы из этой проклятой академии! Переведись в любой другой университет, хоть в Чернигов, хоть куда-нибудь еще! Не позволяй Завадскому сделать с тобой то же самое, что он сделал с твоим бедным отцом! Ты не справишься с его связями!
Данил медленно, но непреклонно покачал головой, высвобождая свои руки.
— Мой отец тогда отступил, поддался отчаянию, и это в конце концов его убило, мама. Я не собираюсь бежать или прятаться по углам. Я останусь и закончу то, что он не смог довести до конца. Владимир Завадский заплатит за каждую папину слезу и за каждую минуту нашей боли.
Следующие две недели превратились для Данила в настоящий, концентрированный ад на земле.
Он официально подал апелляционное заявление в деканат факультета, категорически отказавшись забирать документы по собственному желанию. Для защиты своего имени от него требовали железобетонных, неопровержимых доказательств — доказательств того, что Завадский тщательно скрывал и подчищал на протяжении двадцати четырех лет. Специальная дисциплинарная комиссия выделила студенту ровно 14 дней, чтобы очистить свою репутацию и раскрыть преступление, которое произошло еще до его рождения. Эта задача казалась абсолютно нереальной.
Тем временем грязные слухи и сплетни в стенах академии окончательно отравили его повседневную жизнь.
— Вон тот самый провинциальный бюджетник-мошенник, — откровенно шептались у него за спиной в коридорах корпуса. — Купил где-то готовое решение в сети, чтобы выпендриться перед преподавателями и закрыть семестр. Ничего, такие выскочки всегда быстро и позорно прокалываются на комиссиях.
Студенты, с которыми Данил еще вчера нормально общался и сидел в одной аудитории, теперь делали вид, что не замечают его, и перестали даже здороваться при встрече. Его постоянный напарник по сложным лабораторным работам официально попросил куратора перевести его в другую группу, чтобы «не портить себе академическую карьеру связями с сомнительными личностями». Даже преподаватели с других кафедр, которые раньше с уважением относились к его стабильным знаниям, теперь смотрели на юношу сквозь толстую, непроглядную стену ледяного отчуждения.
Даже на работе, где он проводил свои ночи, начались серьезные проблемы. Бригадир ночной смены сортировочного терминала «Транс-Логистик-Центр» ехидно усмехнулся, подписывая новый график и нарочно ставя Данилу дополнительные, самые тяжелые часы работы.
— Что, Мельник, слыхал я, что у тебя серьезные проблемы в универе, скоро вылетишь оттуда? — унизительно бросил мужчина, пуская в лицо юноше дым от дешевой сигареты. — Ну ничего, не грусти. У нас на складе всегда нужны безмолвные рабочие руки для разгрузки ночных фур. Заработаешь себе на хлеб.
Данил даже не стал спрашивать, откуда бригадир узнал о его внутренних студенческих делах. Плохие новости в этом городе разлетались со скоростью света, особенно когда этому процессу активно помогал кто-то очень влиятельный и заинтересованный в его полном моральном уничтожении.
Юноша почти перестал ходить на обычные лекции, ведь каждое появление в корпусе академии было похоже на изощренную психологическую пытку под пристальными взглядами бывших друзей. Вместо этого все свои свободные дни и ночи он проводил в тесной общежитской комнате. Окруженный стопками старых отцовских тетрадей, Данил отчаянно, до рези в глазах искал хоть малейшую зацепку, которая помогла бы ему выстроить защиту.
А в конце второй недели на его электронный адрес пришло официальное письмо, которое едва не сломало его последние силы.
«Уважаемый господин Мельник. Сообщаем, что официальное заседание дисциплинарной комиссии по рассмотрению вашего дела назначено на 28 ноября, в 17:30».
Данил несколько раз перечитал эти сухие строки, чувствуя, как холодеет внутри. Двадцать восьмое ноября. Это был вечер пятницы, накануне больших зимних каникул и модульных выходных. В это время учебные корпуса обычно полностью вымирали, студенты и большинство преподавателей спешно разъезжались по домам, стараясь проскочить через традиционные пятничные пробки на киевских мостах. Вся академия в это время должна была быть абсолютно пустой.
Это не было случайным совпадением обстоятельств. Это была тщательно просчитанная, спланированная административная казнь без лишних глаз и нежелательных свидетелей. Чиновничье правосудие в глухих, темных коридорах пустого института, где никто и никогда не услышит его голоса.
Он отчаянно пытался бороться с этим решением. Звонил в студенческий центр защиты прав — но там никто не поднимал трубку, все уже отдыхали. Обратился в юридический консультационный отдел академии — но автоответчик холодно сообщил, что специалисты вернутся к работе только после завершения зимних модулей. Деканат на его письменный запрос ответил коротко и жестко: «Указанная дата заседания является окончательной и переносу не подлежит ввиду серьезности вашего академического правонарушения».
Каждая дверь перед ним захлопывалась с грохотом. Каждый возможный путь к спасению был заранее перекрыт невидимой, но крепкой рукой профессора Завадского.
Данил бессильно опустился прямо на холодный линолеум своей комнаты, глядя на разбросанные вокруг пожелтевшие страницы с формулами. Впервые в своей жизни он по-настоящему, всем сердцем понял своего покойного отца. Понял, почему Роман в свое время просто опустил руки и сдался. Эта система не была сломанной или неисправной — она работала идеально, просто была создана исключительно для защиты таких влиятельных хищников, как Завадский, и для быстрого, безжалостного уничтожения таких маленьких людей, как Мельники.
— Может, мама действительно была права, — тихо, в полную пустоту комнаты прошептал обессиленный юноша, закрывая глаза от усталости. — Может, против этой стены действительно невозможно бороться и стоит просто уйти.