Данил глубоко вдохнул, заставляя свои дрожащие легкие наполниться тяжелым воздухом кабинета. Он изо всех сил старался удержать голос ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Я уже сказал вам прямо в аудитории, при всех, — тихо, но твердо произнес юноша. — Этому алгоритму меня научил мой отец.
— Ах да! Отец! Мертвый математик! — губы Завадского скривились в отвратительной, хищной усмешке, а в глазах вспыхнуло неприкрытое торжество. — Очень удобная позиция для мелкого воришки, не так ли? Идеальный свидетель, которого невозможно вызвать на допрос и ни о чем не спросит дисциплинарная комиссия.
— Это правда, — Данил стиснул зубы так, что на челюстях выступили жесткие желваки.
— А я скажу тебе, что является настоящей правдой, Мельник, — Завадский медленно, с особым удовольствием вытащил верхний лист из папки. — Настоящая правда заключается в том, что ты случайно нашел это решение на каком-то закрытом хакерском форуме. Ты просто тупо зазубрил его наизусть, дождался удобного момента на моей лекции и решил поиграть в гениального героя перед первокурсницами, чтобы поднять свой ничтожный авторитет.
Он презрительным движением толкнул белый лист через полированную поверхность стола прямо к рукам Данила.
— Это официальная докладная записка на имя ректора академии, — усмехнулся профессор, наблюдая за реакцией юноши. — Здесь подробно, по пунктам описаны твое мошенничество, фальсификация результатов и откровенная кража чужой интеллектуальной собственности. Уже сегодня вечером этот документ ляжет на стол проректора по учебной работе.
Данил опустил взгляд на стол. На белом бланке с фирменным гербом академии чернели тяжелые, страшные слова: «немедленное отчисление», «академическое мошенничество», «лишение права на восстановление».
— У тебя есть ровно две недели, чтобы попытаться доказать свою невиновность перед специальной комиссией, — Завадский откинулся на спинку своего кожаного кресла и закинул ногу на ногу. — Хотя мы оба прекрасно понимаем, что ты этого сделать не сможешь. Тебя вышвырнут отсюда с волчьим билетом. Ты нигде и никогда больше не поступишь ни в один нормальный университет в этой стране. Что ж… Думаю, на том сортировочном складе всегда нужны крепкие и тупые рабочие руки.
Данил сжал кулаки с такой силой, что коротко подстриженные ногти больно впились в кожу ладоней.
— Я выучил этот метод по личным тетрадям отца, — повторил он, отказываясь поддаваться панике. — Он был выдающимся математиком и всю свою жизнь работал именно над этой научной проблемой.
В ледяном взгляде Завадского снова что-то едва заметно дрогнуло, словно от внезапной боли.
— Тетради твоего отца… Ну-ну, какая трогательная история для сериалов, — профессор нервно дернул плечом. — И как, ты говоришь, его звали? Повтори-ка.
— Роман. Его звали Роман Мельник.
И снова в кабинете повторилась та же странная реакция, которую Данил заметил в аудитории. Тщательно выстроенный самоконтроль Владимира Игнатьевича дал глубокую трещину. На короткую долю секунды его надменная маска слетела, обнажив что-то судорожное и испуганное.
— Я никогда в жизни не слышал ни о каком Романе Мельнике! — слишком быстро, слишком резко выкрикнул профессор, и в его обычно медовом голосе вдруг зазвенели истерические, визгливые нотки.
— Он изучал высшую математику именно здесь, в Киеве. Люди, которые его знали, говорили, что он был настоящим гением…
— Я сказал, что никогда не слышал этого имени! — Завадский с грохотом вскочил на ноги, едва не опрокинув тяжелое кресло. — Наш разговор окончен, Мельник! Выметайся из моего кабинета! Ты получишь официальное уведомление о дате заседания комиссии на свою почту.
Он быстро подошел к массивной двери и с силой распахнул ее, указывая юноше на выход.
— Я дам тебе один бесплатный, но очень ценный совет, мальчик, — прошипел Завадский, когда Данил проходил мимо него. — Забери свои документы по собственному желанию прямо сейчас, пока бумаги не пошли в ход. Сохрани себе хотя бы каплю достоинства и беги от публичного позора. Потому что я уничтожу тебя, Мельник. Я сотру тебя в порошок, обещаю.
Данил остановился на пороге, медленно повернулся и встретился взглядом с разъяренным, бледным преподавателем. Он не отвел глаз.
— Я ничего не крал, профессор. И документы по собственному желанию я забирать не буду.
— Тогда ты такой же неисправимый дурак, как и… — Завадский резко осекся на полуслове, поняв, что сболтнул лишнее, и его губы судорожно сжались.
— Как и кто? — тихо, почти шепотом спросил Данил, делая шаг назад.
— Убирайся вон! — заорал профессор и с грохотом захлопнул дверь прямо перед носом юноши.
Данил остался стоять в длинном, полупустом коридоре академии, где под высоким потолком тускло горели старые лампы. В его висках диким, болезненным пульсом билась лишь одна-единственная мысль, мешавшая дышать: «Как и кто? Кого именно имел в виду этот монстр?».
Завадский точно что-то знал. Что-то страшное и темное о его отце, о прошлом их семьи. Что-то такое, что он отчаянно, маниакально пытался оставить похороненным в забвении.
В ту же ночь Данил сделал телефонный звонок, который навсегда перевернул всю его привычную жизнь.
Он сидел на своей узкой кровати в углу общежитской комнаты, зажав телефон между плечом и ухом, и слушал долгие, равнодушные гудки. За окном грохотали редкие ночные машины, мчавшиеся по мокрой Кольцевой дороге. Наконец на том конце линии сняли трубку.
— Мама, — голос Данила предательски дрожал, несмотря на все его попытки казаться взрослым и сильным. — Мама, мне срочно нужно спросить тебя о папе. О Романе Мельнике.
На линии мгновенно повисла тяжелая, мертвая, почти физически ощутимая тишина. Слышно было только слабое потрескивание помех.
— Почему ты вдруг спрашиваешь об этом сейчас, Даня? — наконец прозвучал голос матери, но он изменился до неузнаваемости — стал глухим, натянутым, как струна.
— Потому что заведующий кафедрой в академии хочет меня отчислить, мама. Он обвиняет меня в мошенничестве из-за того, что я решил его коронную задачу. И когда я назвал ему папино имя… мама, он выглядел так, будто перед ним встал призрак. Он точно знал моего отца. Его лицо перекосило от ужаса.
Снова тишина. А потом из динамика донесся звук, которого Данил не слышал уже очень много лет. Его мать плакала. Это были тихие, сдавленные, беспомощные всхлипы женщины, которую внезапно, посреди ночи, настиг ее давний, самый страшный кошмар.
— Как… как фамилия этого преподавателя, сынок? — едва слышно, сквозь слезы выдавила она.
— Завадский. Владимир Игнатьевич Завадский.
Данил услышал, как мать на том конце провода судорожно, с хрипом втянула воздух, будто ей не хватило кислорода.
— Мама, умоляю, что происходит? Что этот человек сделал нашему папе?
— Приезжай домой в эти выходные, Даня, — ее голос окончательно сорвался на дрожь. — Есть вещи… страшные, грязные вещи, которые я должна была рассказать тебе очень давно. О твоем бедном отце. И о том проклятом монстре, который теперь добрался и до тебя.
— Какие именно вещи, мама?! Скажи сейчас!
— Не по телефону, сынок. Только не по телефону. Приезжай в Нежин. Умоляю тебя.
Связь резко оборвалась, оставив в трубке только короткие гудки.
Данил просидел на кровати до самого рассвета, даже не пытаясь уснуть. Он полностью обложился старыми отцовскими тетрадями, которые достал из тайника. Строки сложных математических формул, которые он тщательно изучал последние шесть лет, теперь казались ему не просто абстрактной наукой. Это была зашифрованная криптограмма, скрывавшая в себе старую семейную трагедию. Юноша осторожно открыл самую первую, самую старую тетрадь с пожелтевшими страницами. На внутренней стороне обложки выцветшими синими чернилами было выведено: «Киевский институт, осень 1998 года».
Его отец учился именно здесь. В этом самом городе, на той самой кафедре. Почти четверть века назад Роман Мельник ходил по тем же коридорам.
На следующий день Данил уже сидел у окна старого междугороднего автобуса, который тяжело трясся на выбоинах трассы, направляясь в сторону Черниговщины. За немытым, покрытым каплями дождя стеклом медленно проплывали серые, меланхоличные осенние пейзажи, затянутые густым октябрьским туманом. В голове юноши царил такой же туман.
Через три с половиной часа он уже подходил к родной двухэтажной хрущевке на окраине Нежина. Мать ждала его на маленькой кухне. На столе, застеленном старой, потертой по углам клеенкой, рядом с недопитым чаем стояла та самая картонная коробка с документами, к которой Данилу в детстве строго, под любым предлогом запрещали даже прикасаться.
— Я слишком долго прятала все это от тебя, Даня, — тихо сказала Мария Мельник, не поднимая глаз и нервно перебирая пальцами край салфетки. — Я наивно думала, что если ты никогда не узнаешь правды, то будешь в полной безопасности от этого мира.
— В безопасности от чего, мама? — Данил сел на стул напротив.
Она молча сняла крышку с коробки. Внутри лежали старые письма, какие-то официальные справки с печатями, квитанции и несколько черно-белых фотографий. С одного из снимков на Данила смотрел молодой, худощавый парень с удивительно знакомой, немного застенчивой улыбкой и такими же проницательными глазами.
— Твой отец был аспирантом на кафедре высшей математики, — руки Марии заметно дрожали, когда она вытаскивала бумаги. — Это было в конце девяностых. Роман был самым талантливым, самым перспективным молодым ученым на всем курсе. Абсолютно все профессора пророчили ему мировое признание и большие премии. Он должен был изменить отечественную науку, вывести ее на новый уровень.
— И что же помешало? Что случилось?
— Случился его научный руководитель, — мать вытащила из глубины коробки пожелтевший, надорванный по краям лист бумаги с круглой гербовой печатью. Документ был датирован февралем 1999 года.
Данил взял лист в руки и быстро пробежал глазами по печатным строкам: «Уважаемый Роман Мельник. По результатам срочного заседания комиссии по вопросам академической этики, ваше обучение в аспирантуре и любая научная деятельность в стенах учреждения прекращаются немедленно…»
Юноша перевел взгляд в самый низ страницы, туда, где стояла размашистая подпись руководителя. Его кровь буквально заледенела в жилах, когда он прочитал знакомые инициалы: «В.И. Завадский. Заведующий кафедрой».