Самодовольная, запекшаяся улыбка Владимира Игнатьевича Завадского на миг судорожно дрогнула, а уголки его губ дернулись вниз. Однако он почти мгновенно вернул себе маску презрительной уверенности и высокомерно фыркнул, с силой бросив дорогую ручку на полированный стол.
— Я категорически протестую против этого дешевого фарса! — раздраженно заговорил профессор, театрально обращаясь к членам комиссии. — Проректор, вы вообще слышите, что несет этот дерзкий мальчишка? Какие-то мифические домашние тетради четвертьвековой давности! Да этот провинциальный выскочка мог на скорую руку сфабриковать и разрисовать их в своей комнате в общежитии прямо вчера вечером! Это жалкая, бессмысленная подделка, которая не имеет никакой юридической или научной силы!
— Тогда как вы, Владимир Игнатьевич, попытаетесь объяснить вот этот официальный документ? — Оксана Степановна Белоус резко поднялась со своего места, взмахнув тяжелой папкой, и с громким хлопком положила в самый центр стола первый лист бумаги.
Это был распечатанный цифровой скан из глубоких закрытых архивов академии. На бланке четко виднелись штампы канцелярии и регистрационные номера.
— Это официальная исследовательская заявка на проведение научной работы, которую аспирант Роман Мельник лично подал на рассмотрение вашей кафедры в октябре 1998 года, — ледяным, безжалостным тоном продолжила доцент, глядя прямо на посеревшего коллегу. — В этой заявке подробно, шаг за шагом, со всеми промежуточными расчетами описана именно та уникальная числовая методология, которую вы, профессор Завадский, внезапно «гениально изобрели» и опубликовали лишь в конце 1999-го.
Она не дала ему опомниться и тут же положила на стол следующий документ.
— А вот это — официальная письменная жалоба Романа Мельника на факт грубого научного плагиата, зарегистрированная в канцелярии ректората в феврале 1999 года. В ней молодой ученый открыто обвиняет своего научного руководителя Валерия… прошу прощения, Владимира Завадского в циничном хищении его интеллектуальной собственности. Эту бумагу тогда успешно замели под ковер, а самого юношу отчислили через две недели по сфабрикованному вами обвинению.
Ухоженное лицо Завадского на глазах начало покрываться грязно-серыми пятнами, а на лбу выступили мелкие капли холодного пота. Он лихорадочно глотал воздух, вцепившись руками в края стола.
— Эти старые никчемные бумажки не имеют абсолютно никакого веса в современном правовом поле! — хрипло, срываясь на визг, закричал профессор, теряя последние остатки своего аристократического величия. — Роман Мельник был официально признанным плагиатором! Он был психически нестабильным, неадекватным человеком, который просто выдумывал чушь из-за собственной научной несостоятельности и…
— Роман Мельник был моим отцом! — громкий, железный голос Данила разрезал душный зал заседаний, заставив председательствующего проректора мгновенно вздрогнуть и выпустить из рук папки. — И он никогда ничего не крал в своей жизни. Он был гениальным ученым и чистым человеком, которого вы цинично обокрали, растоптали и лишили права на жизнь.
Завадский задохнулся от ярости, открывая рот, но Оксана Степановна снова перехватила инициативу, доставая из папки главные козыри.
— Помимо старой архивной документации, — спокойно и сурово продолжила Белоус, — мы провели полную независимую экспертизу уникальных способностей Данила. Два дня назад его знания официально тестировала выездная независимая комиссия Национальной академии наук Украины под личным председательством академика Андрея Семененко.
Она развернула перед потрясенным проректором и членами ученого совета тяжелые официальные бланки с большими круглыми печатями.
— Все трое всемирно известных экспертов письменно подтвердили, что студент Данил Мельник является носителем исключительного математического таланта. Он самостоятельно, без каких-либо подсказок или посторонней помощи решил на экзамене задачи высочайшего уровня сложности по эллиптической криптографии и модульной арифметике. Комиссия официально заявляет, что ваши обвинения в мошенничестве абсолютно беспочвенны, выдуманы и предвзяты.
Профессор Завадский судорожно дернул воротник своей дорогой рубашки, чувствуя, как петля на его шее затягивается все туже.
— Эти оценки посторонних людей… они ничего не доказывают! — лихорадочно пролепетал он, и его руки откровенно, крупно задрожали. — Это не доказывает, где именно этот негодяй взял готовое решение моего личного уравнения! Он мог просто…
— У нас есть нечто куда более весомое, — Оксана Степановна опасно прищурилась, и на ее губах появилась холодная улыбка победителя. — Письменное, официальное, нотариально заверенное заявление профессора Виктора Николаевича Пасечника.
Она медленно подтолкнула последний плотный лист бумаги через стол прямо к рукам проректора.
— Это полное признание и свидетельские показания профессора Пасечника, — отчеканивала каждое слово Белоус. — В 1999 году он был аспирантом на вашей кафедре и учился в одной группе с Романом Мельником. Он стал непосредственным очевидцем того, как вы присвоили чужой труд, как лично угрожали Мельнику волчьим билетом и как собственноручно сфабриковали против него обвинение в плагиате, чтобы заставить молчать. Профессор Пасечник подтверждает каждое мое слово.
Завадский с диким грохотом опрокинул стул и вскочил на ноги, тяжело дыша. Его лицо перекосило от первобытной злобы.
— Это грязная клевета! — не своим голосом заорал он, брызгая слюной. — Пасечник лжет! Он просто завидует моему статусу! Этот эмигрант — никто в этих стенах! Я засужу вас всех за клевету! Я уничтожу ваши карьеры!
— Немедленно сядьте на свое место, профессор Завадский! — голос председательствующего проректора вдруг ударил по залу, словно громовой разряд. Лицо руководителя академии стало каменным и суровым. — Успокойтесь и замолчите! У вас будет прекрасная возможность кричать и оправдываться перед специальной следственной комиссией Министерства образования, которую мы созовем в понедельник утром.
Владимир Игнатьевич бессильно, словно из него внезапно выпустили весь воздух, рухнул обратно в свое кресло. Его холеные руки откровенно, беспомощно тряслись, а взгляд стал стеклянным.
Данил сделал один уверенный шаг вперед, приблизившись к столу, и посмотрел прямо в пустые, испуганные глаза своего палача.
— Моему отцу было всего двадцать два года, когда вы своей грязной рукой полностью разрушили его жизнь, — тихо, но удивительно весомо заговорил юноша, и в зале повисла гробовая тишина. — Вы подло украли его уникальную гениальность, опозорили честное имя перед коллегами и довели до того, что он просто сломался от несправедливости. Он ушел из жизни только из-за того, что вы с ним сделали четверть века назад.
Данил уверенно поднял руку и указал пальцем прямо на профессора.
— А теперь, спустя двадцать четыре года, вы попытались провернуть точно такую же грязную схему и со мной. Только потому, что я осмелился выйти к доске и решить ваше уравнение. Потому что ваше самолюбие не смогло смириться с простым фактом: обычный студент-бюджетник из провинции знает математику гораздо лучше, глубже и талантливее, чем вы когда-либо способны понять за всю свою жизнь.
Вдруг на огромном плазменном экране, висевшем на стене зала заседаний ученого совета, вспыхнул свет и включилась видеозапись. Из динамиков прозвучал авторитетный, глубокий голос, который знал каждый ученый в стране. Это был академик Андрей Семененко.
— Я лично, вместе с ведущими экспертами, досконально изучил оригиналы научных рабочих тетрадей Романа Мельника и сравнил их с трудами Владимира Завадского, — спокойно говорил патриарх науки с экрана. — Все расчеты Мельника четко датированы годом раньше первых публикаций профессора. Мой окончательный научный вывод бесспорен: профессор Завадский построил всю свою многолетнюю карьеру на украденной интеллектуальной собственности своего аспиранта. Его нынешние обвинения против молодого Данила Мельника — это не просто административная ошибка. Это прямое продолжение масштабного мошенничества, которое этот человек скрывал четверть века.
Экран плавно погас, оставив после себя тяжелую, звенящую тишину. Абсолютно все члены ученого совета теперь откровенно отворачивались от Завадского, делая вид, что изучают свои ногти или бумаги.
Проректор тяжело, с глубоким презрением посмотрел на заведующего кафедрой.
— Вам есть что сказать на это, Владимир Игнатьевич? Кроме криков о клевете?
Завадский судорожно открыл рот, пытаясь что-то произнести, но из его горла вырвался лишь слабый, жалкий хрип. Впервые за двадцать три года своего бесконтрольного правления этот неприкасаемый академический царь не имел чем крыть карты правды.
Проректор сухо и официально кивнул головой.
— Все обвинения в академической недобросовестности и мошенничестве против студента Данила Мельника снимаются полностью, немедленно и безоговорочно. Его честное имя восстановлено.
Он сделал долгую паузу, переводя взгляд на антагониста.
— А что касается вас, профессор Завадский… Наша академия немедленно начинает масштабное внутреннее расследование по факту грубого научного плагиата, фальсификации документов и злоупотребления служебным положением. Ваша преподавательская, научная и административная деятельность в стенах этого учреждения приостановлена с этой секунды. Немедленно покиньте зал заседаний.
Данил глубоко, полной грудью вдохнул прохладный воздух. Двадцать четыре года тьмы закончились. Наконец справедливость победила.
Но прежде чем члены комиссии начали собирать свои вещи, юноша заговорил в последний раз, заставив всех остановиться.
— Я пришел в эти стены и вышел к доске не ради мести или разрушения, — Данил смотрел прямо в пустые, погасшие глаза Завадского. — Я пришел сюда исключительно ради светлого имени моего отца.
Он осторожно достал из своей сумки старую, потертую пожелтевшую тетрадь и с уважением положил ее в центр стола.
— Роман Мельник был гениальным украинским математиком. Его труд подло украли, а его самого просто стерли из истории науки. Он заслуживал того, чтобы мир помнил его не как неудачника или плагиатора, а как того, кем он был на самом деле — человека, опередившего свое время. И с сегодняшнего дня, господа, это наконец изменится.