Сердце Данила на миг замерло, а в полутемном коридоре делового центра, казалось, стало еще холоднее.
— Мы учились с Романом в одной аспирантской группе, — продолжал Пасечник, и его обычно уверенный голос теперь глухо и болезненно вибрировал. — В далеком девяносто восьмом… Твой отец был лучшим из нас. Самым гениальным, самым чистым человеком, которого я вообще когда-либо встречал в своей жизни. Мы все, весь наш поток, прекрасно понимали, что Роман вот-вот создаст нечто великое, что изменит мировую науку.
— И что же случилось дальше? — тихо спросил Данил, пристально вглядываясь в лицо профессора и пытаясь разглядеть его истинные мотивы.
— Случился Завадский, — Пасечник вдруг бессильно закрыл лицо ладонями, тяжело, судорожно вдыхая воздух. Когда он опустил руки, Данил увидел, что в его глазах стоят настоящие слезы. — Твой отец самостоятельно разработал уникальный, прорывной метод числовых систем. А Завадский, пользуясь правами руководителя, просто цинично его украл. Присвоил себе каждую страницу, каждую формулу, а потом быстренько выдал за свое личное уникальное исследование.
— Вы знали это тогда? Вы все видели это преступление? — голос Данила налился острой, горячей яростью.
— Все знали! — горько выдохнул Виктор Николаевич, подойдя ближе к окну. — Вся наша группа все прекрасно знала и понимала. И когда Завадский выдвинул Роману встречное, абсолютно абсурдное обвинение в плагиате, мы прекрасно знали, что это чистая, сфальсифицированная ложь. Но Владимир Игнатьевич уже тогда обладал колоссальной властью, деньгами и влиятельными покровителями в министерстве. А мы были просто испуганными, бедными аспирантами, которые больше всего на свете боялись потерять с волчьим билетом свои дипломы и остаться на улице.
— То есть вы все просто молча смотрели, как он уничтожает моего отца и доводит его до отчаяния? — Данил сделал шаг вперед, крепко сжав кулаки в карманах.
— Да, — голос профессора окончательно сломался, перейдя на тихий, сдавленный хрип. — Я испугался. Проявил слабость, малодушие… и я ношу этот страшный, грязный грех в своей душе уже долгих двадцать четыре года. Я постоянно пытался оправдать себя в эмиграции, убеждал, что это не мое дело, что я ничего не мог изменить в одиночку. Но я всегда знал правду, я каждый день помнил о Романе.
Он поспешно полез во внутренний карман своего дорогого шерстяного пиджака и достал оттуда аккуратно сложенный вдвое плотный лист бумаги.
— Вот мое письменное, официально заверенное заявление, — Пасечник дрожащими пальцами протянул документ юноше. — Здесь подробно, по пунктам описано все, свидетелем чего я был на кафедре в девяносто девятом году. Каждое слово Завадского, каждая его прямая угроза, каждая сфальсифицированная оценка вашего отца. Все то, что я обязан был сказать комиссии еще тогда, но испугался.
Данил осторожно, словно хрупкое стекло, взял документ в руки и быстро просмотрел текст, заверенный гербовой печатью нотариуса.
— Почему вы отдаете это мне именно сейчас? Почему решили заговорить сегодня? — тихо спросил юноша, пряча бумагу.
— Потому что я увидел вас в этой комнате, Данил. Видел, как уверенно вы решаете эти сложные задачи за столом… В каждой вашей цифре, в каждом парадоксальном логическом ходе я отчетливо видел душу вашего покойного отца. Я понял, что вы боретесь не просто за свое место в этой академии. Вы боретесь за его честное имя, за проблему, которую мы все так малодушно предали четверть века назад.
Профессор Пасечник вдруг глубоко вдохнул и впервые за все время расправил плечи, словно сбросил с себя многолетний невидимый груз вины.
— Я не предам его во второй раз, Данил. Я официально выступлю на вашей стороне против Завадского на дисциплинарной комиссии академии, и пусть это будет стоить мне зарубежных контрактов. Пришло время платить по старым долгам.
Тяжелая дверь конференц-зала с тихим щелчком снова открылась, и на пороге появился академик Андрей Борисович Семененко.
— Возвращайтесь в зал, коллега. Данил, проходите, мы готовы огласить наше окончательное экспертное заключение, — торжественно произнес он.
Данил вернулся на свое место перед длинным дубовым столом. Рядом с ним села Оксана Степановна Белоус, которая все это время нервно сжимала пальцами ремешок своей сумки. Академик Семененко медленно взял в руки исписанные Данилом листы бумаги и поправил очки.
— Молодой человек, — начал он, и его глубокий, старческий голос зазвучал неожиданно тепло и приподнято. — За свои сорок три года непрерывной научной деятельности я проверил знания тысяч студентов, аспирантов и выпускников лучших европейских университетов.
Он сделал короткую, напряженную паузу, заставив всех присутствующих в комнате затаить дыхание.
— То, что вы продемонстрировали нам сегодня, — это исключительное, уникальное явление для всей нашей математической науки. Первое сверхсложное задание вы выполнили вдвое быстрее установленной нормы. Во втором — применили удивительный авторский метод, который не встречается в открытых учебниках и свидетельствует о колоссальном уровне подготовки. А ваша оригинальная аргументация в третьем задании однозначно доказывает, что вы обладаете редким, нестандартным математическим мышлением высочайшего уровня.
Данил почувствовал, как с его груди наконец спадает тяжелая железная плита, а дышать становится невероятно легко и свободно.
— Наш общий профессиональный вывод, с которым абсолютно согласны все члены экспертной комиссии, таков: вы не мошенник, Данил, — Семененко уверенно поставил свою размашистую подпись на официальном бланке с печатью. Профессор Кравченко утвердительно и тепло улыбнулась юноше. — Вы являетесь носителем выдающегося, уникального математического таланта. Все обвинения руководства вашей кафедры полностью беспочвенны, абсурдны и выдуманы от начала до конца.
Виктор Пасечник сделал шаг вперед и решительно положил руку на стол рядом с документами комиссии.
— И я, как член этой комиссии и непосредственный свидетель событий 1999 года, готов дать официальные показания министерству, — твердо заявил он. — Эти показания четко объяснят всем, откуда профессор Завадский на самом деле взял ту научную работу, на которой построил свою карьеру.
Академик Семененко поднялся со своего кресла, подошел к Данилу и крепко, по-отечески пожал его сильную от работы на складе руку.
— Данил Романович, ваш отец очень гордился бы вами сегодня. Вы настоящий боец, который защитил правду.
Двадцать восьмое ноября. Ровно 17:30. Главный административный корпус Украинской Академии Инновационных Технологий.
Зал заседаний ученого совета встретил их холодной, официозной и гнетущей атмосферой. Это большое помещение с массивной мебелью и тяжелыми портьерами было специально создано для того, чтобы морально подавлять любого, кто осмелится пойти против воли руководства академии. По одну сторону длинного стола сидели Данил Мельник и Оксана Степановна Белоус, перед которыми лежала толстая кожаная папка с документами. По другую сторону, развалившись в кресле, сидел профессор Владимир Игнатьевич Завадский.
Он сидел максимально расслабленно, закинув ногу на ногу, держа в руках дорогую ручку и самодовольно улыбаясь. За окнами корпуса царила полная темнота поздней осени, а длинные коридоры академии стояли абсолютно пустыми — весь институт уже разъехался на выходные, стараясь проскочить пробки на мостах. Завадский был на сто процентов уверен в своей легкой, безнаказанной победе. Он искренне считал, что сейчас произойдет обычная административная казнь провинциального парня, и даже не подозревал, какой разрушительный шторм на самом деле надвигается на его сытое, уютное существование.
— Это максимально простое, прозрачное и понятное для всех присутствующих дело, — голос Завадского был гладким, медовым и уверенным, когда он высокомерно кивнул в сторону председательствующего проректора. — Студент Мельник представил на моей паре сложное математическое решение, которое ни один второкурсник в нашей стране не способен вывести самостоятельно без посторонней помощи. При этом он категорически отказывается объяснить происхождение этой информации. Единственный логичный и законный вывод — грубое академическое мошенничество, использование запрещенных хакерских сливов и кража конфиденциальных данных кафедры.
Он театральным, фальшивым жестом развел свои ухоженные руки в стороны, изображая искреннее сожаление.
— Поверьте мне, коллеги, этот процесс не приносит мне никакого личного удовольствия, мне жаль парня, — профессор тяжело вздохнул. — Но наша элитная академия имеет свои жесткие стандарты обучения. И эти стандарты мы обязаны бескомпромиссно защищать от таких дерзких провинциальных невежд, которые пытаются обмануть честную систему.
Председательствующий проректор по учебной работе, суровый мужчина в сером костюме, медленно перевел свой тяжелый взгляд на юношу.
— Студент Мельник, что вы можете ответить на эти официальные обвинения вашего научного руководителя? — сухо спросил он.
Данил медленно, сохраняя абсолютное спокойствие, поднялся со своего стула и встретился взглядом с преподавателем. Его голос звучал чисто, твердо и не дрогнул ни на миг.
— Я категорически отвергаю каждое слово этого обвинения, потому что я никогда не мошенничал, — четко произнес Данил, глядя прямо в лицо Завадскому. — Тот уникальный метод, который я продемонстрировал у доски, взят из личных рабочих тетрадей моего покойного отца, Романа Мельника. Эти тетради и черновики разработок подробно датированы октябрем 1998 года. Это ровно за год до того, как профессор Завадский опубликовал это же решение в журналах под своим собственным именем, бессовестно присвоив чужой интеллектуальный труд.