— Он лихорадочно набрасывал первичный рапорт на эвакуацию «двухсотых» прямо на колене, в задымлённом, полуразрушенном блиндаже, пока сверху ещё тяжело прилетали мины, — продолжил Роман, опустив голову ещё ниже. — Перед глазами у него были только старые бумажные списки личного состава взвода. Он смотрит в темноте при тусклом свете фонарика — две похожие фамилии на «К»: Ковальчук и Кравченко. А в общем сводном списке батальона значишься ты — Ковальчук А. Он просто… механически, находясь в состоянии тяжелейшего психологического шока и контузии, вписал не те инициалы в итоговый бланк.
— И ни один человек в тылу даже не попытался проверить эту бумажку? — голос Марины вдруг зазвенел от сдерживаемой ярости. Он был холодным, чистым и острым, как хирургический скальпель. — Ни один штабной офицер не удосужился просто заглянуть в компьютерную базу, чтобы увидеть очевидное: мой муж в это самое время находился на совершенно другом задании, в тридцати километрах от того места?
— В те первые часы — нет, госпожа Марина, никто этого не сделал, — тяжело вздохнул сержант. — Хаос на командном пункте был невероятный, мы едва держали позиции. Но это только половина беды. Настоящая трагедия в том, что этот сырой, предварительный рапорт мгновенно улетел выше, в штаб бригады. А там в кабинете сидел майор Артём Войтенко. Ему нужно было срочно закрыть вечернюю сводку для высшего руководства, потому что из Киева жёстко требовали точные цифровые данные по потерям за сутки. И он, совершенно не дожидаясь официального подтверждения от медиков, не имея заключения экспертизы ДНК, просто дал зелёный свет на запуск процедуры оповещения семьи.
— «Дал зелёный свет», — эхом, с дикой болью повторила Марина, глядя на белую кухонную стену пустым взглядом. — Как легко, как буднично это звучит в их кабинетах. А для меня это означало разрушенную жизнь, сердечный приступ и заранее купленный дубовый гроб.
— Его уже официально отстранили от исполнения обязанностей, Андрей, — быстро добавил Роман, пытаясь хоть как-то успокоить командира. — Военные следователи работают в штабе со вчерашнего утра, изымают все бумаги, серверы, журналы сводок. Войтенко точно снимут с должности, лишат премий и отдадут под трибунал за служебную халатность. Капитану Сергиенко минимум влепят строгий выговор с занесением в личное дело и понизят в звании.
— Это не вернёт мне мои четыре дня чистого, концентрированного ада, — тихо произнесла Марина, наконец сняв чайник с подставки и ставя две пустые чашки на стол. Её тонкие пальцы всё ещё заметно дрожали. — Но я искренне благодарю вас, Роман, что вы нашли в себе смелость приехать и рассказать нам всю эту правду прямо в глаза. Для нас это важно.
— Есть ещё кое-что, — Роман неудобно поёрзал на деревянном кухонном стуле, словно никак не мог решиться озвучить главную, самую тяжёлую цель своего неофициального визита. — Андрей, я как старший сержант сейчас держу постоянную связь с семьёй Максима Кравченко. Того совсем молодого парня, нашего новобранца, который погиб в машине. Его юная жена… Кристина. Она сегодня утром звонила мне, вся захлёбывалась слезами.
— И о чём она просила? — мгновенно насторожился лейтенант, чувствуя, как в груди снова начинает нарастать тревожное предчувствие.
— Она очень просит о короткой встрече с вами. С вами обоими.
Андрей физически почувствовал, как рядом с ним снова напряглась Марина, сильнее сжав края своего вязаного кардигана на груди.
— Роман, зачем это сейчас? — тихо спросил Андрей. — Это же только разбередит и без того свежие, кровоточащие раны абсолютно всем нам. Что мы ей скажем?
— Я думаю, она просто отчаянно пытается понять, как именно произошла эта страшная, дикая путаница. И… — Роман тяжело, с хрипом выдохнул воздух, отводя взгляд в сторону окна. — Андрей, её любимого мужа четыре дня официально считали тобой. А тебя — им. В её травмированной страшным горем голове это всё сейчас дико перепуталось. Она плачет в трубку и говорит, что ей просто жизненно необходимо увидеть того мужчину, который чудом выжил в той мясорубке. Чтобы своими глазами убедиться, что хоть кто-то из того огненного ада под Покровском смог вернуться живым к своей женщине.
— Это уже слишком, Роман, — Андрей решительно и категорично покачал головой, инстинктивно закрывая Марину своим корпусом. — Моя жена сама еле на ногах стоит после всего этого кошмара. Я не позволю добивать её эмоционально. Нам всем нужен покой.
— Я тебя прекрасно понимаю, командир, и полностью на твоей стороне. Я сразу честно сказал девушке, что это вряд ли возможно в такой ситуации, — Роман поднялся из-за стола, крутя в руках кепку. — Но я дал ей обещание, что передам эту просьбу вам лично. Она сейчас находится здесь, в Киеве, у близких родственников. Ждёт выдачи тела и завершения процедур. Завтра состоится прощание. Двойное. Сержанта Богдана Ковальчука и старшего солдата Максима Кравченко будут хоронить вместе, на Аллее Героев.
Марина медленно подняла свои большие, усталые от слёз глаза, в которых вдруг вспыхнул какой-то странный, глубокий огонёк.
— Похороны уже завтра?
— Да, госпожа Марина. Ровно в двенадцать часов дня на Берковецком кладбище.
В просторной кухне снова повисла такая тяжёлая, густая тишина, что её, казалось, можно было почувствовать физически. За открытым окном где-то далеко, со стороны правого берега Днепра, протяжно и тоскливо завыла сирена воздушной тревоги — совершенно привычный, будничный фон киевской жизни, на который никто из присутствующих сейчас даже не обратил внимания.
— Мы обязательно придём туда, — неожиданно, очень твёрдо и без малейшей тени сомнения произнесла Марина.
— Марина, ты хорошо подумала? — Андрей искренне, с глубоким удивлением посмотрел на жену. — Ты совершенно не обязана проходить через это испытание. Это будет невыносимо тяжело эмоционально. Мы можем просто сейчас выключить все телефоны, сесть в машину и уехать куда-нибудь далеко за город, в лес, на все выходные. Тебе жизненно необходимо восстановиться, побыть в тишине.
— Нет, Андрей, — она упрямо и решительно покачала головой, и на её измученном лице проступила настоящая стальная воля. — Роман абсолютно прав. Мы теперь навсегда, какой-то невидимой, кровавой нитью связаны с этой молодой Кристиной. Хотим мы того или нет. Её любимый муж навсегда остался в той земле, где официально «похоронили» тебя. Мы просто обязаны быть там завтра. Я должна лично посмотреть в глаза женщине, которая прямо сейчас переживает то самое страшное горе, что выжгло меня во вторник. Только для неё это уже окончательно, на всю жизнь, без малейшего шанса на чудо или ошибку.
Роман молча, с глубоким человеческим уважением склонил голову перед женой командира, медленно направляясь к выходу из кухни.
— Я вас услышал, госпожа Марина. Я обязательно передам ей ваши слова. Безмерно благодарю вас за вашу мужество, за ваше большое сердце.
Когда за сержантом наконец тихо и мягко закрылась массивная входная дверь, Андрей и Марина снова остались совершенно одни в своём большом доме, лицом к лицу с принятым решением.
— Ты уверена, что найдёшь в себе внутренние силы выстоять завтра на этом кладбище? — ещё раз, максимально нежно и осторожно спросил Андрей, обнимая её за худые, осунувшиеся плечи. — Марина, там гарантированно будет много прессы, телекамеры, вспышки, журналисты. Это будет бешеное публичное и психологическое давление на нас обоих.
— Мне совершенно, глубоко безразличны их камеры, наглые объективы и микрофоны, — ответила Марина ровным, холодным тоном, крепко прижимаясь всем телом к его груди. — Я хочу своими глазами увидеть этих двух ребят. Настоящих Героев. Не сухие, бездушные строки в штабном отчёте или компьютерной базе, из-за которых я поседела за одну ночь, а реальных людей. Я должна чётко знать, кого именно мы собирались закопать в землю завтра вместо тебя.
Андрей крепко, до боли в руках прижал её к себе. Он сердцем понимал, что она абсолютно, безоговорочно права. Они не имели морального права трусливо сбежать из Киева, спрятаться на даче и сделать вид, что ничего этого не произошло. Жестокая, слепая судьба сделала их неотъемлемой частью чужой, непостижимо глубокой семейной трагедии. Они случайно, по ошибке клерка заняли чужое место в этой страшной очереди за смертью, и теперь их священным, нерушимым долгом было отдать последнюю дань тем, кто остался в той очереди навсегда вместо них.
— Хорошо, любимая моя, — тихо, едва сдерживая эмоции, произнёс он, нежно целуя её в макушку. — Мы мужественно пойдём туда вместе, держась за руки. Только мне нужно будет достать из шкафа свою парадную офицерскую форму. Ты же говорила, она уже вернулась из ателье-химчистки?
— Да, — Марина впервые за весь этот долгий, безумный вечер едва заметно, но очень тепло и одновременно грустно улыбнулась, подняв на него глаза. — Она идеально вычищена, отпарена и висит в шкафу в защитном чехле. Ждёт своего часа. Только теперь, слава Богу, ты наденешь её сам, своими собственными, живыми и тёплыми руками.