Старенький дизельный двигатель внедорожника надрывно взревел на пределе своих возможностей, когда Алексей резко выкрутил руль вправо и влетел на разбитую грунтовую дорогу, ведущую прямо к территории лесопилки. Густая глина вилками разлеталась из-под тяжёлых колёс, а лобовое стекло вмиг затянуло плотной серой плёнкой грязи. Алексей даже не тратил времени на то, чтобы включить дворники. Его взгляд был намертво прикован к жирному, чёрному столбу дыма, который грязной кляксой поднимался над верхушками вековых полесских сосен, застилая собой бледное утреннее небо Житомирщины.
Полесье вокруг казалось мертвенно-тихим, словно сама природа затаила дыхание в ожидании неминуемой беды. Алексей с силой вдавил педаль тормоза. Машину юзом понесло по мокрой скользкой глине, едва не снеся покосившийся деревянный столб у въезда.
То, что он увидел, заставило его сердце сжаться от ярости: тяжёлые ворота из толстого металлопрофиля, которые они с мужиками ставили прошлым летом, были выбиты с корнем. Тяжёлые стальные петли вырвало вместе с бетонными кусками опорных столбов. Металл изуродовало так, будто в него на полном ходу врезался гружёный лесовоз.
Алексей выскочил из кабины ещё до того, как внедорожник окончательно остановился. Утренний воздух был густым, горячим и обжигал лёгкие. Вокруг пахло горелой резиной, расплавленной проводкой и едким, горьким чадом тлеющей сырой древесины. Горела главная бытовка охраны и большой деревянный навес, под которым стоял главный дизель-генератор предприятия. Языки пламени жадно слизывали сухие сосновые доски обшивки, с треском пожирая всё то, во что Алексей вложил последние два года своей жизни.
Вокруг пожарища в панике метались его рабочие. Мужики с лицами, чёрными от копоти и сажи, судорожно таскали вёдра с водой из пожарного водоёма, забрасывали огонь мокрым брезентом и песком. Их движения были дёргаными, хаотичными. Алексей как опытный военный мгновенно понял: это был не просто пожарный аврал. Это был первобытный, липкий страх, вырвавшийся наружу и теперь полностью управлявший их телами.
Он бросился к ним на ходу, сбрасывая промасленную куртку. Без лишних криков, без панических вопросов. На войне он усвоил главное правило: паника командира — это мгновенная смерть подразделения. Если начнёшь орать, люди сломаются окончательно. Алексей перехватил у перепуганного парнишки тяжёлую совковую лопату и начал уверенно, ритмично закидывать сырой землёй основной очаг у топливного бака генератора. Если бы огонь добрался до дизеля, от всей лесопилки осталась бы только выжженная воронка в земле.
Они боролись с огнём почти час. Каждая секунда растягивалась в бесконечность, дым выедал глаза до слёз, заставляя кашлять до тошноты. Однако никто из мужиков не отступил. Наконец пламя сдалось, превратившись в шипящее, грязное пепелище, плюющее в небо едким сизым паром.
Алексей опёрся на черенок лопаты, тяжело и прерывисто дыша. Руки мелко ходили ходуном от колоссального перенапряжения. Вокруг него молча стояли его люди. Пятнадцать крепких украинских мужчин, которые всю жизнь провели на тяжёлой лесной работе и привыкли к любым лютым морозам и каторжному труду. Но сейчас в их глазах Алексей видел то, чего не видел никогда раньше — пустоту и полную обречённость.
К нему подошёл Степан, их ночной сторож. Мужчине уже перевалило за шестьдесят — крепкий старик кузнечной стати, прошедший суровую жизненную школу. Сейчас он выглядел так, будто за одну эту ночь постарел ещё на десять лет. Его ватная рабочая куртка была прожжена в нескольких местах, а на правой скуле запеклась тёмная кровь от глубокого рассечения. Старик тяжело сглотнул, вытирая грязной, чёрной от сажи ладонью пот со лба.
— Их было семеро, Алексей… — голос Степана дрогнул, срываясь на хриплый шёпот. — Прикатили на двух машинах без номеров. Протаранили ворота с разгона, выскочили с металлическими монтировками и бейсбольными битами. Меня сразу прикладом автомата в висок осадили на землю, чтоб не рыпался. Потом достали канистры. Бензин лили прямо на стены, не скрываясь. И смеялись, сволочи. Один, лысый такой, подошёл ко мне, когда я в грязи лежал, присел на корточки и говорит прямо в лицо: «Передай своему старшему — это последнее китайское предупреждение. Завтра приедем не пугать. Завтра приедем хоронить».
Степан замолчал, беспомощно опустив глаза в землю. Алексей смотрел на тлеющие руины бытовки, на изуродованный металл ворот, на грязные лужи воды, смешанной с пеплом. Крук не стал тянуть время. Весть о том, что какой-то упёртый ветеран уложил троих его элитных бойцов в придорожной колыбе, долетела до криминального авторитета быстрее ветра. И Крук ответил так, как всегда отвечают хищники, чью территорию или авторитет посмели публично оспорить — демонстративно, жестоко и максимально подло.
Алексей собрал всех мужиков в главном ангаре. Внутри было холодно, пахло свежими опилками, дубовой корой и машинным маслом, но главное — здесь не было этого едкого запаха гари. Мужики встали в плотный круг. Никто не проронил ни слова, тишина буквально давила на уши, прерываясь лишь далёким карканьем ворон на опушке.
— Вы все прекрасно знаете, чьих это рук дело, — начал Алексей ровным, железно-спокойным голосом, глядя прямо в глаза каждому рабочему. — Это люди Крука. И пришли они сюда исключительно из-за меня. Я перешёл им дорогу прошлой ночью, защитив человека.
По толпе прошёл глухой, тревожный ропот. Михалыч, их бригадир — крепкий мужчина с руками толщиной в хорошее дубовое полено — тяжело вздохнул, снял кепку и сделал шаг вперёд.
— Алексей, ты мужик правильный, военный, мы тебя уважаем, — тихо сказал бригадир, подбирая слова. — Мы с тобой два года плечом к плечу этот бизнес из пепла поднимали. Ты нас из такой ямы вытащил, когда местное предприятие закрылось, а вокруг одна безработица да пьянка остались. Платишь честно, относишься по-людски. Но… это Крук, Алексей. Ты вообще понимаешь, кто это такой? Это ж не дворовая шпана. У него вся область под каблуком, всё схвачено. У его людей боевые стволы. Им человека в болоте утопить — что сигарету выкурить и не поморщиться. У нас семьи, Алексей. Жёны, малые дети, старые родители. Мы с топорами и бензопилами против их автоматов не попрём. Нас просто перестреляют тут, как мишени в тире.
Михалыч говорил чистую, страшную правду. Каждое его слово было пропитано суровой реальностью провинциальной жизни, где человеческая жизнь порой стоила дешевле подержанной иномарки. В районе шёпотом пересказывали историю об одном предпринимателе, который полгода назад категорически отказался платить людям Крука процент с продажи гранита. Те не стали его убивать. Они просто вывезли его в глухой зимний лес, раздели до белья и привязали к дереву на всю ночь. Утром, когда его случайно нашли лесники, он был ещё жив, но лютый мороз сделал своё дело — мужчина лишился обеих ног и полностью потерял рассудок. Это было живое, жуткое напоминание для всех, кто хоть раз задумывался о непокорности.
Алексей понимал, что не имеет никакого морального права требовать от этих обычных мирных людей рисковать своим здоровьем или жизнью ради его личных принципов и его собственности.
— Я никого не держу, — тихо, но твёрдо ответил Алексей, не отводя взгляда от бригадира. — Кто считает нужным уйти — уходите прямо сейчас. Никаких обид или упрёков не будет. Я прямо сейчас выплачу каждому расчёт за два месяца вперёд из моих личных резервов. Вы честно отработали каждую минуту. Но я остаюсь здесь. Это моя земля. Это мой труд, в который я вложил душу, чтобы не сойти с ума после фронта. И я не отдам его банде ничтожных стервятников, которые привыкли жить за счёт чужого страха и крови.
Повисла долгая, почти болезненная пауза. Было слышно лишь, как холодный ветер завывает в металлических щелях старого ангара. Трое молодых рабочих, пряча глаза от стыда, молча опустили головы, развернулись и медленно пошли к выходу с территории. Алексей не винил их — страх за собственную семью есть самый сильный природный инстинкт.
Однако двенадцать человек остались стоять на месте. Михалыч громко сплюнул на бетонный пол, потёр мозолистый подбородок и хмуро, но с какой-то дикой гордостью посмотрел на Алексея.
— Расчёт он выплатит, ты глянь на него! — пробурчал бригадир, натягивая кепку обратно на глаза. — А мы потом куда пойдём, а? Опять суррогат по генделыкам глушить от безысходности и тоски? Нет уж, командир. Сгорел сарай — гори и хата. Мы с тобой до конца. Говори, что делать будем, как оборону держать?
Внутри Алексея что-то горячо дрогнуло. В этих простых, уставших от тяжёлой жизни людях оказалось больше настоящего, железобетонного мужества, чем во всех криминальных авторитетах вместе взятых. Они не были профессиональными солдатами, но были готовы защищать свой единственный честный кусок хлеба.
— Спасибо, мужики, — коротко сказал Алексей. — Тогда за работу. Открытый бой мы проиграем сразу — у нас нет огнестрельного оружия, кроме пары моих старых охотничьих ружей. Наше единственное преимущество — это идеальное знание собственной территории. Лесопилка — это не просто двор, это сложный лабиринт из огромных штабелей брёвен, тяжёлой техники, глубоких траншей и работающих механизмов. Мы превратим это место в капкан.
Алексей быстро расставил людей, подробно объясняя тактику инженерной обороны. Каждый должен был знать свой сектор на ощупь: каждый поворот, каждый тупик, каждую щель, куда можно мгновенно нырнуть в случае опасности.