На работе его уважали. Когда нужно было положить сложный шов в неудобном месте, звали Коваля. В две тысячи третьем на предприятие пришел новый поставщик — Василий Петрович. Бывший прапорщик, шумный и добродушный. Он почему-то сразу потянулся к молчаливому Виктору. Они начали вместе обедать, иногда ездили на Днепр с удочками. Петрович говорил за двоих, Виктор слушал.
Петрович по вечерам подрабатывал завхозом в детском доме на соседней улице. Старое дореволюционное здание с высокими потолками, которое постоянно требовало ремонта. Петрович часто жаловался на прорванные трубы или гнилую проводку, но Виктор пропускал это мимо ушей. Чужие проблемы его не интересовали. Он едва справлялся с собственной жизнью.
Пока в апреле две тысячи шестого Петрович не позвонил ему в субботу.
— Витя, выручай, — голос у завхоза был виноватый. — Забор в детдоме совсем развалился. Секция отошла. Там надо петли переварить и уголок усилить. У меня руки к такому не стоят. Приедешь?
Виктор помолчал секунду.
— Приеду.
Он взял электроды, маску и пошел. Было сыро, под ногами хлюпала апрельская грязь. Двор детдома встретил его запахом хлорки и тушеной капусты, который тянулся из пищеблока. Виктор разложил инструмент, осмотрел просевшую кирпичную кладку и взялся за работу.
Через два часа, когда первая секция была надежно закреплена, он выключил аппарат, поднял маску и пошел к крыльцу. Петрович обещал оставить там термос с чаем.
Виктор открыл тяжелую входную дверь, сделал шаг в коридор и остановился.
Светлый облупленный линолеум. Ряд одинаковых курточек на крючках. В помещении было тихо — наверное, тихий час.
На деревянной скамье у окна сидел мальчик. Лет пяти, не больше. В слишком большом сером свитере. Его ноги не доставали до пола. Он сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел во двор, где Виктор только что работал.
Когда дверь хлопнула, малыш повернул голову.
Дети в таких местах реагируют на взрослых по-разному: кто-то прячется, кто-то сразу бежит обниматься. Этот просто смотрел. Внимательно, спокойно. Так смотрят люди, которые уже давно научились ждать.
У Виктора было обветренное лицо, шрам на пол-лба и куртка, прожженная искрами. Обычно дети отводили взгляд. Этот — нет.
— Ты кто? — спросил мальчик. Прямо, без страха.
— Сварщик, — ответил Виктор. Он взял термос с подоконника и налил в крышку горячего чая.
— Там варишь? — малыш кивнул на застекленное окно.
— Там.
Мальчик помолчал.
— Искры красивые.
Виктор внимательнее присмотрелся к малышу. Обычно дети говорят «огонь» или «светится».
— Тебя как зовут? — спросил Виктор.
— Артем.
— Почему не в спальне со всеми?
— Не пускают. Говорят, устал. Надо посидеть.
Виктор сделал глоток чая. Логично было бы кивнуть и пойти работать дальше. Но он закрутил термос, сделал шаг к скамье и сел рядом. Не вплотную. Оставил между ними полметра расстояния.
Они сидели и молча смотрели в окно, где воробьи дрались за крошку хлеба на мокром асфальте.
— Ты злой? — вдруг спросил Артем.
— Почему злой? — Виктор даже не повернул головы.
— Лицо злое.
— Это шрам.
Артем обдумал этот ответ.
— Больно было?
— Тогда — нет. Потом — да.
Малыш медленно кивнул. С таким видом, будто прекрасно понимал, как именно это бывает.
Они просидели так еще минут двадцать. Артем задавал короткие вопросы о металле, Виктор так же коротко отвечал. Потом из коридора вышла молодая воспитательница, устало посмотрела на них и сказала Артему, что пора есть.
Мальчик сполз со скамьи. Сделал два шага, остановился и оглянулся.
— Ты еще придешь?
Виктор хотел сказать «посмотрим». Но посмотрел в эти глаза, которые ничего не выпрашивали.
— Приду.
На следующий день, в воскресенье, он пришел снова. Сказал дежурной, что забыл инструмент. Артем сидел на той же скамье. Он не обрадовался слишком явно, просто чуть подвинулся, освобождая место.
Через неделю Виктор начал приходить каждый день. Он приносил мелочи: яблоко, карандаши, деревянную машинку. Артем брал все без показной радости, внимательно рассматривал и прятал в карман.
А в конце мая Виктор узнал правду.
В тот день Артему стало плохо прямо на скамье. Он побледнел, прислонился к стене. Прибежала медсестра и быстро увела его в палату. Виктор остался один. К нему вышла Марина Сергеевна, та самая воспитательница. Она села рядом, сложила руки на коленях и посмотрела на пустое место, где только что сидел мальчик.
— Вы же понимаете, что с ним? — тихо спросила она.
Виктор покачал головой.
Марина Сергеевна рассказала все. От Артема отказались еще в роддоме. Врожденный порок сердца. Дефект межжелудочковой перегородки с легочной гипертензией. Оперировать сейчас слишком рискованно — организм слабый.
— Сколько врачи дают? — Виктор смотрел в окно.
— Год назад кардиолог в Днепре сказал: год. Максимум два, — воспитательница опустила глаза. — Усыновители видят его карту — и уходят. Никто не хочет брать ребенка, чтобы потом его хоронить.
Виктор кивнул. Поднялся и молча вышел из детдома.
На следующий день в обеденный перерыв он сел напротив Петровича в заводской столовой. Отодвинул свою тарелку и сказал:
— Что нужно, чтобы забрать его к себе?
Петрович перестал жевать. Положил вилку.
— Ты понимаешь, какой там диагноз?
— Понимаю.
— Тебе нужно жилье. Официальный договор аренды. Справка о доходах, характеристики… — Петрович потер лицо руками. — И справка об отсутствии судимости.
Последнее он произнес очень тихо. Оба понимали, что именно эта бумажка способна закрыть любые двери.
Вечером Виктор разложил на столе собранные документы. Характеристика от мастера, справка из бухгалтерии. Сверху он положил лист из МВД, где черным по белому была вписана статья 119 Уголовного кодекса.
Он долго смотрел на сухие строки текста. Потом молча вложил справку в пластиковый файл. Виктор еще не знал, с кем ему придется встретиться в кабинете службы по делам детей, и насколько глухой и методичной может быть система, когда речь идет о бумагах, а не о человеческой жизни…