Служба по делам детей располагалась в сером административном здании. На окнах — тяжелые казенные жалюзи, в коридоре — запах старой бумаги и пыли. Виктор пришел в приемный день, отсидел сорок минут в очереди на неудобном стуле и наконец зашел в кабинет.
За столом, заваленным аккуратными стопками папок, сидела Раиса Ивановна Захарчук. Женщина лет пятидесяти пяти, в очках на тонкой цепочке и темном кардигане. У нее было лицо человека, который принял столько решений о чужих судьбах, что давно перестал видеть за бумагами живых людей. Это не была жестокость. Это была профессиональная деформация.
Виктор сел напротив, положил на стол свою папку и коротко объяснил суть дела. Хочет оформить усыновление ребенка из детдома. Соколов Артем, две тысячи первого года рождения.
Захарчук молча кивнула, взяла его документы и начала листать. Дошла до справки из полиции о судимости. Остановилась. Медленно перечитала лист. Потом закрыла папку.
Она подняла на Виктора взгляд — не злой, не презрительный. Абсолютно спокойный. Именно так смотрят, когда закрывают вопрос, который даже не стоило открывать.
— Виктор Николаевич, — сказала она ровным голосом. — Закон прямо запрещает усыновление лицам, имеющим судимость за умышленное преступление против жизни или здоровья. Ваш приговор — убийство. Оснований для рассмотрения вашего заявления нет.
Виктор смотрел на нее. Ни гнева, ни растерянности на его лице не появилось.
— Там статья сто девятнадцатая. Причинение смерти по неосторожности. Не умышленное, — сказал он.
— Статья есть статья. Отказ однозначный, — Захарчук протянула ему папку обратно.
Он взял ее, поднялся. Сказал «спасибо» чисто по привычке и вышел в коридор.
На улице Виктор остановился у крыльца. Достал сигарету. Закурил впервые за три года. Он стоял, смотрел на серую улицу, на машины, проезжавшие мимо, на голубей у мусорных баков. Где-то глубоко в груди было тихо. Не пусто, а именно тихо. Так бывало перед тем, как он начинал варить сложный шов. Когда уже знаешь, что работа будет тяжелой, но руки сами ложатся под правильным углом.
Той же ночью Виктор сидел на кухне под светом настольной лампы. Перед ним лежала распечатка Семейного кодекса Украины. Он читал не спеша, ведя карандашом по строчкам. Остановился на статье, которая регулировала ограничения для усыновителей.
«…лица, которые были осуждены за умышленные преступления против жизни и здоровья…»
Слово «умышленные» стояло там четко, без всяких двойных толкований. Виктор отложил карандаш и открыл свой приговор. Суд квалифицировал его действия именно как причинение смерти по неосторожности — без умысла лишить человека жизни. Захарчук либо не вчиталась в закон, либо прочитала его так, как ей было удобно, чтобы быстрее закрыть дело проблемного ребенка.
На следующее утро Виктор взял на работе отгул и поехал в юридическую консультацию. Адвокат Андрей Семенович Костюк принимал в тесном кабинете, заставленном шкафами с кодексами. Невысокий, лысеющий мужчина в пиджаке с потертыми локтями, но с цепким взглядом юриста, привыкшего читать между строк.
Виктор изложил ситуацию за минуту. Показал приговор и отказ опеки. Костюк внимательно прочитал документы, поправил очки и поднял глаза.
— Они неправы, — сказал он просто. — Ваша статья не входит в перечень умышленных преступлений. Это процессуальная ошибка службы по делам детей. Ее можно обжаловать через районный суд.
— Каковы шансы? — спросил Виктор.
Костюк покачал головой:
— Закон на вашей стороне. Но опека даст отзыв на иск. Суд будет проверять все: ваше жилье, доход, характеристики. У вас не должно быть ни одного слабого места. Ни одного.
Виктор спросил о стоимости услуг. Костюк назвал сумму. Виктор кивнул и в тот же день выставил на продажу свою старую машину — единственное ценное, что у него было.
Следующие три месяца он жил в режиме методичной подготовки. Варил металл на сменах, а в свободное время собирал бумаги с той сосредоточенностью, какая бывает у людей, лишенных права на ошибку. Из комнаты у Нины Степановны пришлось съехать — койко-место для усыновления не подходило. Виктор нашел небольшую однокомнатную квартиру на соседнем массиве, у тихого пенсионера Геннадия Павловича. Объяснил ситуацию и заключил официальный договор аренды на год. Взял развернутую характеристику с предприятия, где мастер собственноручно написал, что Коваль является надежным работником, не пьет и пользуется уважением коллектива.
В августе Костюк подал иск в суд.
Пока бумаги двигались по инстанциям, Виктор продолжал приходить к Артему. Закон этого не запрещал. Он был просто «знакомым взрослым». Артем за лето немного вытянулся, но осунулся. Он стал задавать больше вопросов. Спрашивал, как работает сварочный аппарат, куда течет Днепр, почему у Виктора такие твердые мозоли на руках. Виктор отвечал. Иногда приносил мелкие детали из мастерской: медную трубку, магнит в форме подковы. Артем рассматривал их с серьезностью маленького инженера.
Однажды Виктор принес книгу «Сказки народов мира», купленную в киоске на остановке. Мальчик повертел ее в руках, погладил твердую обложку и поднял глаза:
— Ты мне почитаешь?
Виктор никогда в жизни не читал детям вслух. Он неловко сел на скамью, раскрыл книгу и начал. Читал ровно, без всякого актерства, просто произнося слова. Артем слушал, незаметно прислонившись к его плечу.
В сентябре пришла повестка. Первое судебное заседание назначили на октябрь.
Суд длился меньше часа. Адвокат Костюк выступил коротко и четко, указав на ошибочное толкование закона службой по делам детей. Раиса Захарчук сидела напротив в своем темном кардигане. Когда ей дали слово, она не стала спорить по поводу Уголовного кодекса. Это было бы юридическим самоубийством. Она поступила хитрее.
Она открыла свою папку и зачитала новый отзыв. Ровным, казенным голосом перечислила все, чего у Виктора не было. Нет собственного жилья. Нет родственников, которые могли бы помочь. Нет опыта воспитания. Но самое главное — ребенок имеет тяжелый порок сердца и нуждается в специализированном уходе, который одинокий мужчина-рабочий без условий обеспечить не в состоянии.
Она не говорила, что Виктор плохой человек. Она доказывала, что он опасный вариант для больного ребенка. Судья, усталая женщина в мантии, выслушала это, сделала пометки и перенесла заседание на месяц, затребовав дополнительные финансовые и медицинские справки от обеих сторон.
В коридоре Костюк сказал: «Это не отказ. Это бюрократия. Собираем новые справки».
Ноябрь принес первые заморозки и плохие новости. Артему стало хуже. Он начал быстро уставать. Иногда посреди разговора замолкал, прикрывал глаза на несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Виктор видел, как его губы едва заметно синеют после малейшего усилия.
А однажды вечером ему позвонила Марина Сергеевна. Ее голос дрожал, хотя она и старалась говорить ровно.
— Виктор Николаевич. Артема только что забрала скорая. Приступ. Повезли в городскую детскую кардиологию.