Первые месяцы они привыкали друг к другу молча. Не потому, что им было некомфортно, просто оба не умели иначе. Виктор не знал, как быть отцом, потому что никогда им не был. Артем не знал, как быть сыном, потому что никогда не пробовал. Они жили рядом, завтракали за одним столом, гуляли по воскресеньям по берегу Днепра и постепенно, без лишних слов, нащупывали то доверие, которое не нуждается в громких названиях, но ощущается как нечто настоящее.
Уже в марте стало ясно: больницы никуда не денутся. Виктор знал это с самого начала и готовился к этому так, как умел готовиться к любой тяжелой работе.
Раз в три месяца они ездили к кардиологу в Днепр. Иногда приходилось вызывать скорую посреди ночи. Когда Артем вдруг бледнел во сне и едва слышно говорил: «Сердце опять…» Тогда Виктор одевался за две минуты, брал мальчика на руки и вез в приемное отделение.
Ночей в больничных коридорах было много. Виктор научился спать на жестких пластиковых стульях, подложив куртку вместо подушки. Научился разговаривать с врачами так, чтобы получать прямые ответы, а не обтекаемые медицинские термины. Научился читать кардиограммы — непрофессионально, но достаточно, чтобы по амплитуде зубцов понимать, лучше стало или хуже.
В две тысячи девятом Артема направили в Киев, в институт Амосова. Виктор взял отпуск за свой счет. Они ехали ночным поездом, взяв два места в купе. Артем долго смотрел в окно на размытые огни станций, подложив ладонь под щеку.
Потом, не отрывая взгляда от темного стекла, вдруг спросил:
— Ты боишься, что я умру?
Виктор сидел напротив. Он ответил сразу, спокойно и ровно:
— Боюсь.
Артем помолчал.
— Я тоже иногда боюсь, — мальчик перевел взгляд на Виктора. — Но не так сильно, когда ты рядом.
Больше они об этом не говорили. Но той ночью под стук колес что-то изменилось. Стало легче. Будто они произнесли вслух то, что давило годами, и от этого оно потеряло половину своего веса.
Киевские хирурги долго изучали динамику за последние три года. Сказали осторожно: сердце компенсирует дефект лучше, чем они прогнозировали. Операция пока не нужна. Нужно наблюдать. Виктор слушал, кивал и запоминал каждое слово.
В школе Артем учился неровно из-за частых пропусков во время обострений. Учителя относились по-разному. Виктор ходил на каждое родительское собрание. Садился за последнюю парту, складывал руки на груди и молча слушал. Если нужно было что-то объяснить, говорил. Коротко, без агрессии, но так, что вопрос закрывался мгновенно.
Артем много читал. Эта привычка осталась еще с детдома, где книга была единственным безопасным убежищем. Позже он увлекся техникой. Разобрал и собрал старый транзисторный радиоприемник Геннадия Павловича. Пенсионер отдал его без сожаления, сказав, что тот давно сгорел. Но после того, как Артем несколько вечеров просидел над платой с паяльником, вдыхая запах канифоли, приемник заработал. Геннадий Павлович потом слушал по нему новости каждый вечер.
Петрович приходил в гости раз в неделю. Приносил что-нибудь к чаю, играл с Артемом в шашки и проигрывал с показным возмущением. Нина Степановна передавала банки с вареньем. Адвокат Костюк позвонил только раз, просто спросить, как дела. Виктор сказал: «Нормально». Адвокат ответил: «Рад слышать» и положил трубку. Он и правда был правильным человеком.
О Раисе Захарчук Виктор услышал случайно, через несколько лет. Говорили, что она ушла на пенсию досрочно. Сама или «попросили» — никто точно не знал. Виктор выслушал это и ничего не ответил. Он не злорадствовал. Просто принял к сведению, как принимают к сведению прогноз погоды на вчера.
Годы уже не сливались в одну серую полосу. У каждого было свое лицо.
В две тысячи семнадцатом Артем поступил в политехнический колледж на радиоэлектронику. Виктор ездил с ним подавать документы. Они молчали всю дорогу в автобусе, но на обратном пути Виктор купил на автостанции два горячих пирожка с мясом и молча протянул один сыну. Осенью того же года Артем впервые отпросился на выходные к однокурснику. Виктор сказал: «Позвони вечером». Артем позвонил ровно в девять — не потому, что был обязан, а потому, что знал: отец ждет.
Осенью две тысячи восемнадцатого была очередная плановая проверка в институте Амосова. Виктор, как всегда, ждал в коридоре, держа куртку на коленях. Кардиолог — молодой мужчина в очках — вышел к ним минут через сорок. Сел напротив, раскрыл медицинскую карту.
— Я хочу сказать вам кое-что хорошее, — начал он.
Виктор не пошевелился.
Врач объяснил, что за последние пять лет дефект межжелудочковой перегородки показал значительное функциональное уменьшение. Сердце адаптировалось. Давление нормализовалось. Такое случается нечасто, но это результат жесткого режима, отсутствия стрессов и постоянного контроля. Если динамика сохранится до следующего года, диагноз можно будет перевести в стадию ремиссии.
В две тысячи девятнадцатом так и произошло. Артему исполнилось восемнадцать. Врач закрыл карту, посмотрел на парня, потом на Виктора и произнес одно слово:
— Ремиссия.
Виктор сидел на пластиковом стуле и просто кивнул. Артем рядом помолчал несколько секунд, а потом тихо засмеялся. Коротко, почти удивленно. Так смеются люди, когда слишком долго ждали чуда, и оно вдруг материализовалось.
На обратном пути в поезде Виктор смотрел в окно на голые ноябрьские деревья. Артем спал на нижней полке, запрокинув голову. Он стал высоким — выше отца. Плечи раздались, на пальцах появились жесткие мозоли от работы с инструментами в мастерской. Виктор долго смотрел на него, а потом отвернулся к стеклу и прикрыл глаза.
День рождения отмечали дома, в той самой квартире на массиве. Виктор выкупил ее несколько лет назад, когда Геннадий Павлович решил переехать к дочери. Квартира стала его первым собственным домом за многие десятилетия. Теперь здесь все выглядело иначе. Вдоль стены стояли стеллажи с книгами Артема. На кухне стоял новый стол, который они собирали вдвоем: Артем читал инструкцию, Виктор закручивал болты, оба молчали, но понимали друг друга с полудвижения. У окна располагался рабочий стол сына: паяльная станция, лупа на гибкой ножке, платы. И магнит в форме подковы на подоконнике.