В ту ночь Марина пыталась уснуть, но тело ей не повиновалось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, в темноте возникало лицо Романа — искаженное яростью, обвиняющее. Она слышала его голос, который годами убеждал ее, что ее чувства неважны, что ее страхи — это лишь «женские истерики».
Стресс последних дней, который держал ее на адреналине во время побега, теперь, когда она оказалась в безопасности, ударил по ней откатом.
Около трех ночи она резко села на кровати, хватая ртом воздух. Острый, режущий спазм прошил низ живота, будто внутри что-то оборвалось. Это было не похоже на обычный тонус. Это было больно. По-настоящему, до темных кругов перед глазами.
Паника холодной волной накрыла ее. — Только не сейчас, — прошептала она, сгибаясь пополам. — Пожалуйста, маленький, только не сейчас.
Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке, но руки дрожали так сильно, что айфон выскользнул и с грохотом упал на паркет. В ночной тишине старой квартиры звук показался выстрелом. Она попыталась встать, опираясь на стену, но очередной спазм заставил ее вскрикнуть. Ноги стали ватными.
— Александр… — прохрипела она. Голос был слабым, его поглощали высокие потолки. Она собрала всю волю в кулак и поползла к двери. — Александр! — закричала она в коридор, и в этом крике было всё: страх, боль, мольба.
Дверь гостевой комнаты открылась мгновенно. Громов выскочил в коридор — босой, в простых домашних штанах, с растрепанными волосами. Он не выглядел как сонный человек. Он выглядел как часовой, услышавший тревогу.
Увидев, как она сползает по стене, держась за живот, он побледнел. Он был возле нее через секунду. — Что? Что случилось? — его голос был низким, хриплым от сна, но четким. — Больно… Очень больно… Я не могу…
Он не задавал глупых вопросов. Он не искал ее документы. Он просто подхватил ее на руки — легко, уверенно, прижимая к груди так, чтобы ей было максимально удобно. — Держись за меня, — скомандовал он, неся ее к выходу. — Не закрывай глаза. Дыши.
Пока лифт спускавался, она вцепилась в его футболку, чувствуя, как колотится его сердце. — Не дай мне потерять его, — шептала она сквозь слезы. — Александр, я не переживу… — Не потеряешь, — отрезал он. Жестко. Уверенно. — Я тебе обещаю. Мы успеем.
Он посадил ее в машину, откинув спинку сиденья, и Range Rover сорвался с места, разрезая ночную тишину Рейтарской ревом двигателя. Киев был пустым. Светофоры мигали желтым, и Александр использовал это на полную. Он вел машину агрессивно, на грани фола, пролетая перекрестки, но его рука время от времени находила ее ладонь, сжимая ее, передавая часть своей силы.
— Мы уже на проспекті, — говорил он, не отрывая взгляда от дороги. — Еще пять минут. Держись, слышишь?
Марина смотрела на него сквозь пелену боли. Напряженная челюсть, сосредоточенный взгляд, побелевшие костяшки пальцев на руле. Роман в такой ситуации уже звонил бы своему ассистенту. Роман обвинял бы ее, что она не пила витамины. Роман думал бы о том, как это повлияет на его график. Александр просто спасал ее.
Когда они подлетели к приемному отделению «ISIDA» на Вацлава Гавела, охрана уже подняла шлагбаум — Александр успел набрать клинику по громкой связи в дороге. Врачи ждали на входе с каталкой.
Александр вынес ее из машины, осторожно положил на каталку и бежал рядом, держа за руку, пока они неслись по стерильным коридорам. — Сильный стресс, болевой синдром, двадцатая неделя, — чеканил он информацию дежурному врачу. — Сделайте всё. Всё, что нужно. Деньги не вопрос.
У дверей интенсивной терапии их разделили. Медсестра мягко, но твердо остановила его. — Дальше вам нельзя. Ждите здесь.
Ее руку забрали из его ладони. Дверь закрылась с тихим шипением, отрезая его от нее. Александр Громов замер посреди пустого коридора. Он тяжело дышал, на лбу выступил пот. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как страх, настоящий, животный страх, сжимает горло.
Он руководил корпорациями. Он выигрывал войны с конкурентами. Но сейчас, в этом белом коридоре, он был просто мужчиной, который боялся потерять единственную женщину, которая имела значение.