Александр Громов провел следующие три часа, меряя шагами стерильно чистый коридор клиники. Время здесь тянулось вязко, как смола. Его телефон в кармане вибрировал от рабочих сообщений — утро понедельника, совещания, звонки от подрядчиков, — но он даже не доставал его.
Он привык управлять хаосом. На строительных площадках, в кабинетах чиновников, на жестких переговорах он всегда был хозяином ситуации. Но здесь, под холодным светом люминесцентных ламп, он был бессилен. Он мог оплатить лучшую палату, мог привезти профессоров из Вены, но он не мог забрать ее боль себе.
Когда дверь палаты наконец открылась и вышел врач, Александр поднялся так резко, что пластиковый стул за его спиной пронзительно скрипнул по полу.
— Она стабильна, — сразу сказал врач, устало снимая очки. — Нам удалось снять гипертонус. Сердцебиение плода восстановилось. Это была острая реакция на длительный стресс, организм просто истощен.
Александр выдохнул, чувствуя, как железный обруч, сжимавший грудь всю ночь, немного ослаб. — С ребенком точно всё хорошо? — На данный момент угроза преждевременных родов купирована. Но ей нужен абсолютный покой. Постельный режим. Любой, даже малейший эмоциональный стресс может спровоцировать рецидив. Врач посмотрел на Александра оценивающе. — Вы можете зайти. Но ненадолго. Она сейчас очень уязвима.
Когда Александр зашел в палату, свет был приглушен. Марина лежала под капельницей, такая неестественно маленькая на фоне белых больничных простыней. Ее лицо было цвета мела, темные волосы рассыпались по подушке.
Она открыла глаза, как только услышала его шаги. — Ты остался… — ее губы едва шевелились. — Конечно, я остался. Я никуда не уйду. — Он пододвинул стул вплотную к кровати и сел, осторожно накрыв ее холодную ладонь своей большой теплой рукой.
Марина судорожно сглотнула, в глазах заблестели слезы. — Ребенок…? — Он в порядке, — твердо сказал Александр. — Вы оба в порядке. Мы успели.
Слезы покатились по ее щекам, одна за другой. Ее плечи начали мелко дрожать. Александр не отпустил ее руку. Он сжал ее крепче, передавая свой покой, как якорь во время шторма.
— Ты меня напугала, — признался он тихо, и в его голосе прорезалась хрипотца. — Ты меня чертовски напугала, Марина. — Я не хотела звонить Роману, — прошептала она, и в этом шепоте было столько ужаса, что Александру захотелось что-то разгромить. — Я боялась… боялась, что он приедет. Что он будет кричать. Что использует это, чтобы забрать ребенка.
Александр наклонился ближе. Его взгляд стал тяжелым, темным, но направленным на ее защиту. — Послушай меня. Он тебя не тронет. Он не приблизится ни к тебе, ни к малышу. Пока я дышу — никто тебя больше не обидит.
Марина смотрела на него, и впервые за долгое время в ее взгляде не было одиночества. — Александр… Почему? Почему ты это делаешь? Ты же знаешь, кто он… Ты знаешь, что это война. — Я знаю, кто он. И я знаю, кто ты, — ответил он просто. — Я здесь не потому, что у меня есть «долг чести». Я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой.
Она замерла. А он продолжил, немного изменив тон на более деловой, чтобы успокоить ее фактами: — Кстати, Роман сейчас вряд ли думает о судах за ребенка. Увольнение стало публичным. Акции фонда упали на открытии торгів. Карина, насколько мне известно, уже общается со следователями, чтобы получить иммунитет. Марина резко вдохнула. — Это конец? Для него? — То, что он строил на лжи, рассыпается, — кивнул Александр. — А ты… ты не останешься под обломками. Ты пойдешь дальше.
Марина закрыла глаза. Чувство безопасности накрыло ее теплой волной. Впервые она могла просто дышать.
Роман Валевский падал в пропасть, но всё еще пытался хвататься за воздух. Он провел ночь в пустой квартире, где даже элитный виски не мог заглушить страх перед тюрьмой. Но утром ему позвонила бывшая секретарша — единственная, кто еще имел смелость набрать его номер. — Роман Викторович, я не знаю, стоит ли… но моя знакомая в «Исиде» сказала, что ночью привезли вашу жену. Там… там что-то серьезное.
Страх мгновенно трансформировался в инстинкт собственника. Ребенок. Это всё еще был его ребенок. Его кровь. Его последний рычаг влияния. Марина могла сбежать, могла ненавидеть его, но ребенок принадлежал ему по праву.
Он мчался по Берестейскому проспекту, игнорируя камеры автофиксации. Он выглядел ужасно: мятая рубашка, которую он не менял со вчерашнего дня, красные глаза, трехдневная щетина. Он больше не был хозяином жизни. Он был сбитым летчиком, который пытается направить горящий самолет на таран.
Роман ворвался в холл клиники, едва не сбив с ног какую-то посетительницу. — Мне нужна Марина Валевская! — гаркнул он девушке на рецепции. — Она здесь!
Администраторша испуганно отпрянула. — Господин, успокойтесь. Назовите себя. — Я ее муж! — Он ударил ладонью по стойке так, что задребезжали ручки в стаканчике. — Где она? Какая палата? Немедленно!
Девушка быстро застучала по клавиатуре, ее взгляд стал жестким. — Господин Валевский… Извините, но у пациентки стоит статус полной конфиденциальности. Никаких посетителей. — Я не посетитель, я отец! Вы не имеете права! Я сейчас полицию вызову!
К стойке уже спешили двое охранников клиники. — Уважаемый, — начал один из них, преграждая дорогу. — Прошу покинуть помещение. — Да пошли вы! — Роман попытался обойти их, рвясь к лифтам.
— Она просила впустить только одного человека.
Этот голос прозвучал спокойно, но ударил, как бич. Роман резко обернулся. В проходе к палатам стоял Александр Громов. Он выглядел уставшим, без пиджака, воротник рубашки расстегнут, но он стоял так крепко, будто врос в пол. Его взгляд был холоднее жидкого азота.
— Ты… — прошипел Роман, и его лицо перекосило от ненависти. — Ты что здесь делаешь? Где моя жена? — Не твое дело, — ответил Александр. — Она носит моего ребенка! — закричал Роман. Несколько человек в холле обернулись, кто-то достал телефон. — Она носит ребенка, которого ты едва не убил, — голос Громова стал тихим, но оттого еще более страшным. Он сделал шаг навстречу. — Ты довел ее до кровотечения. До реанимации. Ты.
Роман задохнулся. Слова застряли в горле. Он хотел крикнуть, что это ложь, но взгляд Громова пригвоздил его к месту. — Ты не имеешь права… — прохрипел Роман. — Я хочу ее видеть. Я должен ей объяснить… — Объяснить что? — перебил Александр. — Как ты спал со своей секретаршей, пока она ждала тебя дома? Или как ты воровал деньги, чтобы покупать любовнице браслеты?
Лицо Романа пошло красными пятнами. — Она моя жена… — это прозвучало уже не как требование, а как жалкая попытка цепляться за прошлое.
Александр посмотрел на него со смесью жалости и отвращения. — Она больше не твоя жена, Роман. Ты потерял это право в ту ночь, когда не пришел домой. Убирайся.
Охранники мягко, но уже без церемоний взяли Романа под руки. Он обвел взглядом холл. Персонал смотрел на него не со страхом, как когда-то подчиненные, а с брезгливостью. Он был здесь чужим. Лишним. Ненужным.
Роман не сопротивлялся, когда его выводили через стеклянные двери на улицу. Обернувшись, он в последний раз увидел силуэт Громова, который развернулся и пошел назад, к палате. К Марине. И двери закрылись.