Утренняя роса еще серебрилась на лепестках роз, когда я услышала характерный хруст гравия под дорогими каблуками. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто это.
Только один человек осмелился бы надеть фирменные «лабутены» с красной подошвой, чтобы топтаться по любимому саду моего покойного отца.
— Марина! — ее голос сочился фальшивой сладостью. — Вижу, ты до сих пор копаешься в грязи?
Я продолжала обрезать отцовские белые розы — те самые, которые он высадил специально ко дню моей свадьбы. Свадьбы, которая закончилась бумагами о разводе и побегом моего мужа с женщиной, стоявшей сейчас за моей спиной.
— Привет, Жанна, — бросила я, не оборачиваясь.
— Ты знаешь, почему я здесь, — она подошла ближе, и ее тень упала на цветочную клумбу, заслоняя солнце. — Завтра у нотариуса оглашают завещание. Мы с Богданом считаем, что нам стоит обсудить некоторые детали. Заранее.
Она сделала паузу и добавила:
— Цивилизованно.
Я наконец выпрямилась, вытирая руки о свой садовый фартук.
— Здесь нечего обсуждать. Это дом моего отца.
— Его имение, — поправила Жанна, и ее идеально накрашенные красные губы скривились в улыбке. — Было его. А поскольку Богдан пятнадцать лет был для Николая Андреевича как родной сын, мы считаем, что имеем право на свою справедливую долю.
Секатор в моей руке вдруг стал тяжелее, будто налился свинцом.
— Тот самый Богдан, который изменял дочери Николая Андреевича с его же секретаршей? Тот самый Богдан?
— Ой, это давняя история, — Жанна пренебрежительно махнула рукой с идеальным маникюром. — Твой отец давно простил его. Они же продолжали играть в гольф в клубе каждое воскресенье, пока…
Она сделала театральную паузу:
— Ну, ты знаешь. Пока он не слег.
Смерть отца все еще была открытой раной. Прошло всего две недели, как его не стало, а эта женщина — настоящая стервятница — уже кружила над тем, что считала легкой добычей.
— Отец ничего бы не оставил Богдану, — твердо сказала я, выпрямляясь во весь рост. — Николай Коваль был кем угодно, но не дураком.
Фальшивая улыбка Жанны на мгновение увяла.
— Посмотрим. Твой брат Игорь, кажется, думает иначе.
Упоминание о брате заставило холод пробежать по моей спине. Мы не разговаривали со дня похорон, где он провел больше времени, утешая Богдана, чем собственную сестру.
— Ты говорила с Игорем?
— О, дорогая, — Жанна шагнула еще ближе, переходя на заговорщицкий шепот. — Мы сделали больше, чем просто поговорили. Он был очень… полезным.
Я сжала секатор крепче, вспоминая слова папы: «Розы нуждаются в твердой руке, Маринка, но никогда — в жестокой. Даже у самых острых шипов есть свое назначение».
— Убирайся с моей территории, Жанна, — сказала я тихо, но так, что она замерла. — Пока я не забыла о манерах.
Она рассмеялась, и этот звук напомнил мне лязг разбитого стекла.
— Твоей территории? Как это мило. Этот дом в Козине стоит миллионы долларов, Марина. Ты действительно думала, что получишь все это только для себя? Будешь играть в садовницу в папином имении, пока мы останемся ни с чем?
— Мой отец строил этот дом кирпичик к кирпичику в девяностых, — ответила я, и мой голос оставался ровным, несмотря на ярость, клокотавшую внутри. — Он посадил каждое дерево, спроектировал каждую комнату. Это не о деньгах. Это о наследии.
— Наследии? — фыркнула Жанна. — Проснись, Марина. Все в этом мире — о деньгах. И завтра, когда нотариус откроет завещание, ты узнаешь об этом на собственном горьком опыте.
Она развернулась, чтобы уйти, но остановилась у кованой калитки.
— О, и еще одно. Можешь начинать паковать чемоданы. Нам с Богданом понадобится минимум месяц на ремонт, прежде чем мы сюда заедем. Этот стиль «раннего Пшонки» уже не в моде.
Когда стук ее каблуков затих за высоким забором, я опустила взгляд на розы. Их белые лепестки были испачканы землей там, где мои дрожащие руки случайно смяли их. Папа всегда говорил, что белые розы символизируют новые начала, но сейчас перед глазами стояла лишь красная пелена гнева.
Я достала телефон и набрала единственного человека, который бы понял.