Каждые несколько минут она поворачивала голову и смотрела на него, касалась плеча, словно хотела убедиться, что он не растворится в воздухе.
— Старший сержант Бондарь, — начал полковник Лысенко. Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение, как натянутая струна. — Слова «я прошу прощения» здесь звучат жалко, но я начну с них. В системе оповещения о потерях произошла критическая ошибка.
Михаил почувствовал, как Елена вздрогнула всем телом. Он знал: она жила с новостью о его смерти четыре дня. Четыре дня абсолютного ада, который он даже не мог себе представить.
— Расскажите, как это произошло, господин полковник, — сказал Михаил, сжав челюсти. — Пошагово.
Полковник открыл папку, лежавшую у него на коленях, хотя Михаил подозревал, что тот помнит каждую деталь наизусть.
— Это случилось шесть дней назад. Сектор ответственности вашей бригады, район поселка Пески. Вражеский минометный обстрел колонны снабжения, плюс детонация на мине. Двое погибших. Оба были идентифицированы предварительно — по экипировке и месту нахождения.
Михаил хорошо знал тот район. Он сам провел там первые восемь месяцев ротации, прежде чем их перебросили на другой участок фронта.
— Одним из погибших был идентифицирован сержант Давид Бондарь, 72-я бригада, — полковник сделал паузу, и Михаил почувствовал, как все внутри оборвалось. — Другим был солдат Яков Бондаренко, то же подразделение.
— Бондарь, — медленно произнес Михаил. — Та же фамилия.
— Двое военных с похожими фамилиями. Оба в вашем батальоне, оба погибли в одном инциденте, — тихо добавил капеллан Ивчук. — Процесс идентификации усложнился характером взрыва. Документы и личные жетоны были повреждены огнем. Первичная идентификация на поле боя опиралась на списки личного состава и… визуальные признаки, которые были нечеткими.
Рука Елены в его ладони дрожала.
— Мне сказали, что это был несчастный случай на мине, — прошептала она. — Сказали, что ты погиб мгновенно. Что ты не мучился.
Михаил прижал ее к себе, чувствуя, как в груди закипает ярость.
— Как такое возможно? Как можно оповестить не ту семью? Это же не сорок первый год!
— В предварительном отчете о потерях значился «М. Бондарь», — сказал полковник Лысенко, и Михаил слышал в его голосе отчаяние — не от вопроса, а от ответа, который он должен был дать. — В списках роты вы записаны как Бондарь М. Сержант Давид Бондарь был записан как Бондарь Д. Но в хаосе эвакуации, когда медики работали под обстрелом, кто-то в штабе допустил предположение.
— Они увидели «Бондарь», — продолжал полковник. — Увидели ваше личное дело, где было указано, что вы недавно были в том секторе, и запустили процедуру оповещения.
— Четыре дня назад, — сказал Михаил. — А обстрел был шесть дней назад. Это 48 часов. А как же протоколы подтверждения? ДНК-тесты? Стоматологические карты? Где все те предохранители, о которых нам рассказывают на построениях?
Лицо полковника потемнело.
— Эти процессы продолжались. Но кто-то в цепи командования настоял на срочном оповещении семьи. Будет служебное расследование. Я вам обещаю. Полное. Кто-то нарушил инструкцию, и полетят головы.
Михаил думал о тех двух сутках. 48 часов, которые должны были быть потрачены на проверку, сверку, тройной контроль. Вместо этого какой-то штабной офицер решил, что скорость важнее точности, и Елена заплатила за это самую высокую цену.
— Я хочу знать все, что они тебе сказали, — Михаил повернулся к жене.
Она была бледна, глаза красные от слез, которые не высыхали днями. Елена сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в холодную воду.
— Они пришли во вторник днем. Трое. Полковник, капеллан и медик. Они были такие официальные, такие осторожные со словами.
— Сказали, что ты выполнял боевое задание. Что был взрыв. Сказали, что это была мгновенная смерть, без боли. — Ее голос сорвался. — Они постоянно извинялись, будто это была их вина, что ты погиб.
— Мы действовали строго по инструкции, — мягко сказал капеллан. — У нас не было причин сомневаться в информации, которую нам передали из штаба ООС. У нас были детали инцидента, данные об эвакуации тел…
Михаила затошнило. Они рассказывали Елене подробности его воображаемой смерти, описывали его воображаемое тело, основываясь на трагедии другого человека.
— Они помогли мне спланировать похороны, — продолжала Елена, слова вылетали из нее быстрее, словно прорвало дамбу. — Это должно было быть завтра, в субботу. На Берковецком кладбище, на Аллее Героев. Твои родители… они уже в поезде из Полтавы. Твоя сестра едет на машине с мужем.