Слезы текли по ее щекам сплошным потоком, но голос оставался жутко спокойным, почти клиническим. Михаил узнал это состояние: шок, травма, странный покой, который накрывает человека, когда он перешел черту боли.
— Я репетировала речь на кладбище, — прошептала она. — Стояла перед зеркалом в ванной и тренировалась говорить «мой покойный муж». Я хотела рассказать, как мы познакомились, как мечтали о детях… Но каждый раз я срывалась. У меня в телефоне три страницы заметок о том, что я хотела сказать над твоей могилой.
— Прости меня, — прошептал Михаил. — Прости, что я не позвонил.
Елена наконец посмотрела на него, по-настоящему фокусируя взгляд.
— Ты просишь прощения? Ты жив, Миша. Ты сидишь здесь, дышишь, говоришь. Тебе не за что извиняться.
— Я должен был позвонить. Когда узнал, что еду домой раньше, я должен был набрать.
— И что бы это изменило? Я бы радовалась несколько часов, а потом пришли бы военные и сказали, что ты мертв? — Она горько рассмеялась. — На самом деле, так даже лучше. Если бы ты позвонил в понедельник и сказал «я еду», а во вторник они пришли с «похоронкой»… Я думаю, я бы сошла с ума.
Михаил взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными, несмотря на теплый воздух квартиры.
— Что с тобой происходило в те четыре дня? — спросил он тихо.
Елена долго молчала.
— Я исчезла. Это единственное слово. Елена Бондарь, которой я была тридцать лет, просто перестала существовать.
— Я стала кем-то другим, — сказала она. — Я стала вдовой. Это была вся моя суть на четыре дня. Вдова героя. Женщина в черном.
Она повернулась к нему всем корпусом.
— Знаешь, что было самым худшим? Абсолютно самым худшим? Не боль, хотя она разрывала. Не одиночество. А окончательность.
— Понимание, что я больше никогда не услышу твоего голоса, — сказала она тихо. — Никогда не почувствую твоих рук. Мы никогда не поссоримся из-за того, кто моет посуду. Никогда не поедем в тот отпуск в Карпаты, который планировали. Все то будущее, о котором мы говорили — дети, дом, старость вместе — оно просто исчезло. Стерлось. Будто его и не было.
Михаил почувствовал, как жжет глаза.
— Но я здесь. Это будущее… оно все еще есть. Оно у нас все еще есть.
— Есть? — Елена вглядывалась в его лицо, словно искала подвох. — Потому что сейчас я смотрю на тебя, касаюсь тебя, и часть меня все еще не верит. Часть меня думает, что я сплю, или сошла с ума, и ты исчезнешь, если я моргну.
— Я реальный, Лена.
— Надолго? — Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. — У тебя контракт еще на четыре месяца. Ты должен вернуться. Как я могу тебя отпустить туда снова? Как я смогу жить, зная, как это — получить весть о твоей смерти? Как мне это пережить второй раз?
На этот вопрос у Михаила не было ответа. Он планировал дослужить контракт, честно отработать ротацию и вернуться к гражданской жизни. Они говорили об этом десятки раз. Еще четыре месяца, и все. Дембель. Это казалось таким близким.
Но это было «до». До того, как его убили на бумаге и разрушили мир его жены.
— Я не знаю, — честно сказал он. — Но мы что-нибудь придумаем. Вместе.
— Вместе… — Елена снова издала тот же пустой смешок. — Мы не были «вместе» полтора года, Миша. Мы были двумя людьми, соединенными экранами смартфонов. Мы были идеей брака, а не браком. А теперь это. Как нам после этого оправиться?
— День за днем. Просто жить.
— Боже, ты говоришь как те мотиваторы из Фейсбука. — Но она сильнее сжала его руку, и впервые за вечер он увидел тень улыбки на ее лице.
В дверь позвонили. Резкий, долгий звонок заставил их обоих подскочить.
Мама. Теща. Михаил понял это сразу. Он поднялся, чтобы открыть, но Елена схватила его за запястье.
— Жди, — сказала она. — Перед тем, как она ворвется и начнется хаос… Я должна знать. Ты как? Я так зациклилась на своей боли, что не спросила… Ты как? Донбасс, обстрелы, а потом… это все? Как ты держишься?
Михаил подумал о последних восемнадцати месяцах. О жаре, пыли, постоянном напряжении. О прилетах 120-х мин, от которых содрогалась земля. О том, как привыкаешь к смерти. О том, как он сел в поезд с надеждой на счастье, а приехал на собственные похороны.
Он подумал о том, что худший его страх стал реальностью, но самым извращенным способом.
— Я не знаю, — сказал он искренне. — Кажется, я в шоке. Думаю, мы оба в шоке.
Елена кивнула.
— Да, похоже на то.